Чтение онлайн

Задача состояла бы в том, чтобы изобразить происхождение гения, то есть сделать так, чтобы гениальный характер великого человека и его отдельные гениальные поступки и дела генетически возникли из непосредственно показанных, рассказанных, описанных жизненных фактов и эпизодов. Но здесь, как мы объясняли выше, нельзя избежать "короткого замыкания". Именно те факты, в которых выражается гениальность, которые ее воспламеняют и, как кажется, биографически и психологически определяют собой гениальные поступки, — именно эти факты бывают только поводом для того, чтобы проявились такие качества характера или совершились' такие действия. Связь между внешним доводом и гениальным делом даже в лучшем произведении будет казаться случайностью; объективный характер случайной связи между поводом и делом не поддается художественному изображению. Чем точнее исполняет писатель такую задачу, то есть чем ближе к правде он изображает подобный случай из жизни большого человека, тщательно отбирая и добросовестно изучая материал, тем очевидней будет внешний характер повода, случайность его роли для того, что всего существенней в жизни гения.

Отрицая биографически-психологическое, генетическое изображение гения в романе, мы отнюдь не отрицаем задачи генетического объяснения гениальности и не хотим превратить гения в неизъяснимое чудо. Напротив, мы исходим из того, что гений самым тесным образом связан со всей социально-экономической, политической и культурной жизнью своего времени, с борьбой современных общественных течений, с классовыми боями, с обработкой материального и культурного наследства и т. д.; гениальность проявляет себя в новом обобщении и развитии важнейших тенденций эпохи.

Но как раз эти связи не могут быть непосредственно видимы в тех фактах биографии, в тех жизненных эпизодах, которыми пользуется художественный биограф как автор человеческого образа. Извлечь эти связи на свет можно лишь посредством широкого и глубокого, обобщающего анализа эпохи. Не только изучение этих связей требует научных методов, но и адекватное их изображение в форме биографии возможно только средствами науки.

Если посмотреть с этой точки зрения на "Поэзию и правду", то станет ясно, что Гете зачастую отходит от художественного повествования, когда он хочет передать своеобразный синтез, который он вырабатывал на известной ступени своего развития, обобщая свои наблюдения над главными общественными тенденциями современности. Во всех таких случаях Гете-автобиограф пользуется средствами науки, историографии, притом доводит эти средства до высокого интеллектуального Й литературного совершенства.

Эта научность метода должна быть особенно подчеркнута, так как в наши дни становится все более модным взирать на научность с почтением, но подкреплять авторитет общепризнанных научных произведений тем, что они рукополагаются в "высокий сан" искусства.

Разумеется, знаменитые историографы часто пользовались художественными средствами; мы говорим здесь не только о прекрасном, выразительном языке, которым написаны их исследования, но и о пластических, чувственно-выразительных описаниях, о портретах, о метких сатирических или иронических наблюдениях и т. д. Но это еще не лишает эти произведения основного негативного признака науки, а именно того, что судьбы отдельных людей в их неповторимости и непосредственном переживании не служат в них средством для выявления объективных связей и закономерностей. Портрет выдающегося человека в действительно хорошем научно-историческом произведении бывает так интересен и полон потому, что личное своеобразие, интеллектуальный облик человека, своеобразие его мышления, объективная значительность его мыслей в сопоставлении с идеологическим выражением всех течений, соединяющих его время с прошлым и будущим, — все это изображено очень обобщенно, но с научной верностью и конкретностью.

Приведем, пример, показательный для задач научного биографа великого человека.

Когда Карл Маркс ввел в политическую экономию категорию "рабочая сила", заменив ею термин "труд", употреблявшийся прежде для обозначения того единственного товара, который обменивает наемный рабочий, это было переворотом в истории науки, событием всемирно-исторической значительности. Для научного биографа выяснение пути Маркса к этому гениальному открытию представляет собой одну из центральных задач. Он должен показать, как далеко продвинулась в этом направлении домарксистская экономическая наука, в каких противоречиях она запутывалась из-за неясности категории "труд", и в чем были общественные причины этой научной ограниченности. Биограф должен также показать, изучая материал жизни и деятельности Маркса, как эта проблема развилась у него до сознательной и ясной формулировки, как долго он пользовался в юности не только термином, но и понятием "труд", когда он начал вкладывать в старый термин новый, более точный и богатый смысл; биограф обязан проследить весь этот путь, пройденный гениальной мыслью Маркса.

Но если даже предположить, что момент, когда Маркс дошел до окончательной формулировки, был бы точно известен, знание и изображение этого момента имели бы весьма второстепенное значение. Объективная необходимость этого открытия определяется классовой борьбой пролетариата с буржуазией; эта борьба с исторической необходимостью вскрывает природу товара, его роль в капиталистическом экономическом строе, ведет к адэкватиому познанию основ этого экономического строя. С этой точки зрения совершенно неважно и случайно, была ли формулировка Маркса впервые высказана в разговоре с Энгельсом или возникла вовремя уединенных размышлений за рабочим столом.

В биографии каждого выдающегося человека содержится много подобных моментов, и современная биографическая беллетристика находит удовольствие в том, чтобы выдвигать на место объективных и больших общественных отношений и их объективного отражения в науке и искусстве псевдохудожественное, психологически "углубленное" изображение отдельных и случайных поводов к их внешнему проявлению. Тем более необходимо противопоставлять этой поверхностной манере задачу изображения больших и объективных жизненных связей. От пристрастия Шиллера к гнилым яблокам нет пути к его "Валленштейну", от любви к черному кофе, от монашеской скуфьи и трости Бальзака нет пути к "Человеческой комедии", и т. д.

Самые "глубокомысленные" изыскания в области любовных и дружеских союзов великих, людей тоже не приблизят нас сколько-нибудь заметно к пониманию их творчества. Напротив, если речь идет о настоящих, глубоких, значительных человеческих отношениях, то они сами могут быть лучше объяснены широким пониманием общественных явлений, чем узко биографическим, психологическим исследованием.

Маркс и Энгельс были связаны тесной дружбой благодаря революционному движению рабочего класса; эта дружба достигла такой высоты вследствие того, что оба друга целиком отдавали себя делу раскрепощения пролетариата, что оба они приложили все свои силы для выработки теоретической основы движения, для создания его руководящего центра. Только так и могли возникнуть та человеческая глубина, то неразрывное единство, которые волнуют нас при воспоминании об этой дружбе. Чем лучше мы узнаем общественные объективные причины близости Маркса и Энгельса, тем больше мы можем понять индивидуальный, человеческий характер этой дружбы. Известные нам факты их личной жизни очень существенно дополняют. наше понимание основной связи; не было бы чистейшей иллюзией, если бы мы думали, что, изображая эти отдельные жизненные факты, можно дойти таким путем до изображения подлинного содержания личной дружбы Маркса и Энгельса.

Повторяем: факты, взятые из жизни великого человека, могут в лучшем случае ознакомить с непосредственным поводом, по которому возникло гениальное деяние; но они никогда не могут образовать цепи тех действительных причин, которые обусловили гениальную мысль, гениальное решение как свое следствие и определили собой его историческое значение.

Можно возразить на это, что дела, которые совершают герои исторических романов, тоже не могут дать художнику ничего иного, как ряд таких же случайных "поводов". Но это возражение кажется основательным лишь в том случае, если упущено из виду различное значение случайности и необходимости в искусстве и жизни. В жизни значительные чувства, переживания и поступки кристаллизуются и получают внешнее выражение по случайным поводам. Но если такой же поступок вскрывает действительный характер героя художественного произведения, то хотя случайность повода, по которому он совершен, и не уничтожается, эта случайность занимает место, принадлежащее ей в самой жизни: ведь необходимость пролагает себе путь через такие случайности и в самой действительности.

Настоящий художник найдет здесь правильную пропорцию. Прежде чем привести в действие "развязывающий повод", он познакомит читателя с теми общественными условиями, в которых живет изображаемый человек, и наметит те внутренние качества этого человека, совокупность которых превращается при надлежащем поводе в действие, в поступки. (Конечно, в художественном произведении необходимость предстанет в форме более ясной и однозначной, чем это обычно бывает в жизни.)

Иначе обстоит дело с продуктом духовной деятельности великих людей. Сущность великих мыслей заключается в том, что они движут вперед завоевания человечества в той или иной области; это и дает им объективный, необходимый характер. Главное в них — более глубокое и полное соответствие объективной действительности, чем то, какое было достигнуто прежде. Следовательно, их значение может быть понято лишь тогда, когда стали понятными объективные условия, в которых появляется произведение, высказана мысль, сделано открытие. Непосредственный повод имеет здесь ничтожное значение — мы можем его знать или не знать, это не поможет и не повредит нашему пониманию. В практической жизни другое: тут знание того, что послужило поводом к поступку, как сочеталась при этом случайность с необходимостью, и нужно и полезно.

Гете сказал однажды о поэте:

Когда другие немеютот муки, Мне некий бог дарует силу рассказать, как я страдаю.

Конечно, это относится не только к страданиям и не только к поэту: речь идет о той миссии, которая возложена на художника вообще. Гете правильно определил большую задачу, которую может выполнить только искусство: оно дает всем человеческим жизненным проявлениям более отчетливый, расчлененный, ясный и, в основном, более верный голос, чем тот, каким они сами говорят о себе в жизни. Именно вследствие этого гениальное выражение духовной деятельности лежит вне изобразительных возможностей литературы. Она может представить его. связь с жизнью, его жизненное воздействие, но не самую мысль и ее формирование.