Чтение онлайн

1959 г. Защита диссертации “Переходные процессы снаряда на участке самонаведения”. Первая в институте, а, возможно, и в отрасли диссертация по самонаведению.

1959-1965 гг. Руководство группой моделирования с реальной аппаратурой по заказам “П-6” и “Аметист”.

1961-1962 гг. Разработано. моделирование системы “П-6” с включением в контур моделирования через бортовые разъемы аппаратуры ракеты находившейся непосредственно в КР.

1965-1968 гг. Руководство группой методов и аппаратуры экспериментальных исследований.

Радиолокационные системы

1951-1953 гг. Участие в разработке. следящей системы для РЛС “Рея”.

1953-1956 гг. Участие во внедрениии в производство РЛС “Рея” и модернизации РЛС “Нептун” на заводе п/я 114 г. Ростов-на-Дону.

1955-1956 гг. Разработка, испытание и сдача в эксплуатацию.приставки к РЛС “Нептун” для введения режима секторного обзора.

Работы по обнаружению гидрофизических полей морской среды

1968-1991 гг. Разработаны приборы и методы, повышающие эффективность и информативность обработки сигналов ГФП.

1968-1974 гг. Разработка и изготовление широкополосной АВМ “МШ”, обеспечивающей обработку сигналов ГФП в реальном масштабе времени.

1968-1976 гг. Участие в разработке .аналого-цифрового комплекса. для обработки материалов натурных испытаний и синтеза алгоритмов.

Общие технические и научные результаты

Опубликованы в центральных и ведомственных изданиях 33 научных статьи, .одна монография. Получено 49 авторских свидетельств и патентов на изобретения.

Награжден золотой (1965), серебряной (1967) и бронзовой (1973) медалями ВДНХ. Пять сотрудников группы защитили кандидатские диссертации, и двое из них — докторские.

День моего рождения — 10 апреля. Казалось бы, — зачем об этом говорить, у каждого человека есть свой день рождения, для каждого он знаменателен, многие его связывают с каким-то событием либо семейным, либо даже историческим, но главная особенность каждого дня рождения то, что он есть и что он — единственный. У каждого.

Как будет видно из дальнейшего, я посвятил этому дню целую главу, потому что, во-первых, сама дата играет несоразмерно большую роль в последних событиях нашей жизни, и, во-вторых, дает повод рассказать об этих событиях и о людях, в них участвовавших.

Началось с того, что все мои родные, и, прежде всего, мама, считали, что я родился 9, где-то в конце дня, а может быть, даже в ночь на 10, но все же 9. Мне почему-то число 10 нравилось больше, наверно, потому что круглое, и, когда я стал постарше, я отмел число 9 и утвердил число 10. Тем не менее, в добрые старые времена, когда еще были живы мои близкие и родные старшего поколения, большинство поздравительных телеграмм датировалось числом 9 апреля. Но главная мина в полном смысле замедленного действия под исторический факт моего рождения была заложена не кем другим, как моим отцом. Он, видимо, решил, что если вообще нельзя утаить факт рождения сына, прежде всего, от военкомата, то надо хотя бы передвинуть его ближе ко второй половине года.

Это старая еврейская проблема, о которой писал еще Шолом-Алейхем: когда лучше указать день рождения мальчика — раньше фактического или позже, приводя все “за” и “против” для обоих решений. О том, что можно указать истинный день рождения — это непростая мысль в голову еврейским родителям не приходила.

Так вот, мой папа сделал так, что в свидетельстве о рождении была проставлена дата 1 июня, благо моя мама рожала меня не в больнице, а дома, и организовать такой сдвиг, думаю, не составляло большого труда. Но бумажка — есть бумажка, а день рождения надо отмечать, и он отмечался без перерыва в довоенное и военное время 75 раз: не так уж мало. Нужно ли говорить, что это было не обязательно 9 или 10 апреля. Думаю, что нет. Однако, 1 июня — ни разу.

Хочу напомнить, что примерно до 1938 или 1939 года у нас в стране рабочий цикл определялся не днями недели, а числами календаря, и выходными днями были числа 6, 12, 18, 24 и 30. И на моей памяти в эти годы ко мне приходили гости обычно 11 апреля — перед выходным. Так появился еще один день. Бывали и менее закономерные смещения — это понятно.

Жизнь шла, я становился старше, получил паспорт — первый в 1942. Паспорт несколько раз менялся, и вот, когда я получил свой последний советский паспорт, я с удивлением, а может быть, безо всякого удивления, обнаружил, что в нем появилась новая дата — 16 июня. Ну, что ж, 16 так 16, тем более что день рождения моего сына 15 июня. Короче говоря, я не пошел в милицию и не попросил, чтобы паспорт и свидетельство о рождении соответствовали друг другу. Меня это совершенно не беспокоило, тем более что на работе “со слов’’ знали, что я родился 10 апреля, и все поздравления и даже приказы дирекции по случаю моих юбилеев оперировали именно с этой датой. Ну вот.

В начале 2000 года мы из посольства США в Москве получили извещение о том, что нам разрешено пройти интервью 19 июня и наш регистрационный номер такой-то. Здесь я должен признаться в том, что еще задолго до этого, когда я заходил на нашу почту, то испытывал двоякое чувство: мне, одновременно, хотелось получить такое письмо, и я очень этого боялся.

Примерно в феврале — начале марта мы с Нонной поехали по поводу состояния ее здоровья к хорошо нам знакомому врачу-кардиологу, Надежде Сергеевне Алексеевой. Зимой я обычно на машине не ездил, и в этой поездке это проявилось в полной мере. Вначале заглох двигатель. Причем, не где-нибудь, а прямо на выезде с площади Восстания на Московский проспект. Я серьезно задержал движение транспорта, и подошедший милиционер очень мудро заметил: “А не пора ли

Вам, гражданин, пересесть с собственного транспорта на общественный?” Затем моя машина намертво остановилась уже в двадцати метрах от въезда в клинику. Перенервничал ли я в этой поездке, было ли большое перенапряжение — мне казалось, что нет. Тем не менее, когда через несколько дней я зашел в районную поликлинику, чтобы снять плановую электрокардиограмму, то обратно меня уже не отпустили — подозрение на инфаркт. Какой инфаркт, ведь я совсем недавно делал операцию на сердце, никаких болей или плохого состояния я не ощущал. Однако кардиограмма врачам очень не понравилась.

Попасть в “мою” больницу им. Ленина (теперь она, кстати, переименована в Покровскую) на этот раз не удалось, и я оказался в больнице Ленинградского Оптико-механического завода, когда-то считавшейся неплохой. Но что можно сказать о рядовых российских больницах в то время, в постперестроечную эпоху? Думаю, что лучше всего подходят два слова на букву “б”: беднота и безразличие16. Кардиограммы в больнице мне снимали регулярно — они не изменялись ни на йоту. Врачи ничего не понимали — то ли это инфаркт, то ли это что-то другое, и меня они не “беспокоили”. Хотя вначале прописали такой строгий режим, что самому нельзя было ходить даже в туалет. У моего соседа по койке, пришедшего, как говорится, на своих ногах, случился в больнице первый и через неделю второй инфаркт.

Тем временем неуклонно приближалось 19 июня — дата нашего интервью. Смогу ли я поехать в Москву? После обсуждений и консультаций мы единогласно решили, что нет. Сыну по каким-то делам надо было в мае съездить в Москву, и я решил передать через него письмо в посольство США с просьбой отложить интервью из-за состояния моего здоровья. В посольстве сказали, что учтут наше пожелание. Честно говоря, я хотел отсрочки интервью не только из-за неуверенности в своих силах, но и потому, что просто хотелось отложить решение этого, не знаю, как правильно сказать, тяжелого, страшного, разрушительного, заманчивого и т. д. вопроса. Вроде так и получалось, правда, в первоначальном письме посольства говорилось, что любая задержка по вине вызываемого может привести к существенному смещению даты вызова на интервью или даже к его отмене. Ну что ж, как будет, так и будет.