Чтение онлайн

Иной характер носил рокош. Слово «рокош» заимствовано у венгров и означает собрание, союз. Рокош является союзом шляхты, имеющим целью обсудить факт нарушения ее прав высшими сановниками или королем. Это собрание вооруженной шляхты, отказавшей государю в своем повиновении. Рокош считался самым крайним средством в защите свободы. Рокош и конфедерация, по мнению поклонников-современников польской свободы, «последняя утеха нашей милой отчизны», охрана вольностей государства. По мнению современников, собрание рокоша должно иметь высший авторитет в государстве, выше сеймового авторитета. Шляхтич обязан охранять свои права на сейме. Но если король нарушает права, если сенатор ему потворствует, то рыцарский стан имеет право заключить союз и начать рокош для исследования фактов нарушения прав. Когда начинался рокош, то воеводства созывались на посполитое рушение, кроме того, из воеводства выбирались особые депутации. Обыкновенные суды закрывались и начинались рокошовые суды. Вся власть переходила к рокошовому колу. Первый пример рокоша относится еще к эпохе Сигизмунда I, когда шляхта собралась под Львовом, отказалась идти против валахов и занялась обсуждением государственных дел, отделившись от короля и сената. Известен знаменитый рокош Зебржидовского, направленный против Сигизмунда III. Наряду с Николаем Зебржидовским, воеводой краковским, видное участие в этом рокоше принимал подчаший виленский Януш Радзивилл, глава литовских диссидентов. Оба они уверяли шляхту в том, что король стремится к самодержавию и угрожает шляхетской вольности. На Варшавском сейме 1606 г. королю был предъявлен целый ряд обвинений. Радзивилл сорвал сейм, хотя король оправдывался. Тогда Зебржидовский собрал вокруг себя до 100.000 шляхты, объявил посполитое рушение и предъявил королю 68 пунктов обвинений и требований. Сигизмунд не согласился, двинулся с войском против рокоша и Зебржидовский с Радзивиллом должны были сдаться. Оба виновника рокоша извинились перед королем и дело на время на этом закончилось. Но тогда малопольская шляхта снова подняла неприятные для короля вопросы и снова во главе ее появился Зебржидовский. Тогда король созвал, наконец, сейм, который в значительной мере удовлетворил требованиям рокошан. Но последние этим не удовлетворились и отказали в повиновении королю Дело кончилось новым сражением между королевскими войсками и рокошанами, а Зебржидовский и Радзивилл после некоторого упорства ограничились новым извинением перед королем.

Таким образом, рокош был известного рода легальной формой восстания против королевской власти.

Мы познакомились с теми основами, сначала литовско-русского права, а потом и общего польско-литовского права, характеризующего основные черты народного представительства и власти короля и великого князя. Период по смерти последнего из Ягеллонов, был блестящим периодом развития шляхетской вольности. Это был период золотой свободы, но уже современники видели в характере этой вольности дезорганизацию и деморализацию, которая подтачивает свободу государства и самый факт его существования. Уже Сигизмунд Август перед смертью не раз призывал поляков и литовцев к единству действий и проникновенно остерегал шляхту от тех ошибок, которые она допускала. В своем завещании последний Ягеллон выражал мысль: «После спасения души нашей всего пламеннее желаем и просим у бога одного: да сохраниться Речь Посполитая такою же как приняли мы ее от наших предков, т. е. в целости, покое, доброй славе. А ничто не может соблюсти ее в целости, кроме сгоды, взаимной любви, совокупности, единодушия». Сигизмунд заклинает свои народы, чтобы они «навеки оставались одним телом, одним народом, одной нераздельной Речью Посполитой». Он заклинал потомство держаться братской любви и братских отношений. И это понятно. Последний король понимал многие недостатки в создавшемся строе государства, боялся за свое же создание — унию Литвы и Польши и особенно отчетливо представлял себе тот беспорядок, который водворится в годы бескоролевья. И еще на Люблинском сейме в 1569 г. он умолял шляхту выработать заранее закон и порядок относительно избрания нового короля, указывая им на те беды, которые проистекут вследствие отсутствия такого закона. Но это был тщетный призыв, и шляхта до падения Речи Посполитой не выработала определенных условий, касающихся избрания нового государя.

И в самом деле, выборы нового короля каждый раз вносили такое разногласие в среду шляхты, что государство оказывалось на краю гибели. В дни элекции шляхта вооружалась и все государство превращалось в военный лагерь. Уже первая элекция, происходившая под Варшавой, собрала до 40.000 вооруженной шляхты, кроме отрядов, принадлежащих отдельным магнатам, прибывших вместе со своими господами. Многие паны прибыли на избирательное поле с артиллерией. При таких условиях главнейшую роль в выборе играл тот, кто был сильнее. В результате редкая элекция проходила без кровавых стычек. При избрании Сигизмунда III, избирательное поле было обильно полито кровью и даже оказалась сожженой изба, в которой заседали сенаторы. При избрании короля Михаила произошло настоящее сражение, так что сенаторы и послы начали разбегаться, иногда дело доходило до убийства в самой Посольской избе.

Неудивительно, что современники оставили нам ряд горьких жалоб, характеризующих свободу избрания с самой отрицательной стороны, да и вообще весь тот колорит свободы, какой она приобрела. Знаменитый Петр Скарга называл эту свободу «чертовой вольностью» и характеризовал ее с самой отрицательной стороны. Многие памфлетисты того времени даже самое падение нравов приписывали развитию вольности. «Ныне, — говорит один памфлет 16 в., - в сердцах людей угасла любовь к славе и бессмертию, проникла вольная доблесть. На ее месте воцарилась лень, да лежебочничество.

От того нас стали громить чужеземцы. Они с живых нас дерут кожу, причиняют нам всевозможный вред». В другом памфлете шляхтич хвалит старину и грустит о настоящем. «Мы теперь брезгаем всем, что хорошо в старину и поступаем противоположно. Вместо добродетели мы предались пороку; вместо мудрости, презрев свободные искусства, откуда она проистекает, мы стали пробавляться хитростью, жидовскими уловками, посредством которых отлично вымываем друг друга и без щелоку, вместо любви к Речи Посполитой мы привязались к своим личным интересам. Мы называем мужеством дерзкое нахальство, которое притом употребляем не против государственных врагов, а против себя самих…. Мы насмехаемся над теми, кому вверено попечение об этом благе общественном; осыпаем их бесконечными клеветами и, выставляя их, таким образом, в ненадлежащем свете, мешаем им отправлять их великую службу отечеству. Наконец, пролагая пути к собственным личным выгодам, мы многоразличными способами даже отгоняем от Речи Посполитой ее служителей. Сами же нисколько не заботясь о ней, увлекаясь низкой междоусобной борьбой, мы, что псы, гложущие жирную кость, разрываем ее на части своими интригами, как бы добровольно призываем к себе позорную смерть». Позднейший писатель к этой характеристике прибавляет еще одну черту — это полное бесправие, в котором оказывался всякий более или менее слабый. «Много нам рассказывают о турецком рабстве, — говорит Старовольский — но это касается военнопленных, а не тех, которые жительствуют у турок под властью, обрабатывают землю или занимаются торговлей. Последние, заплатив годовую дань, или окончивши положенную на них работу, свободны, как не свободен у нас ни один шляхтич. У нас в том свобода, что всякому можно делать то, что захочется: от этого и выходит, что беднейший делается невольником богатого и сильного, сильный наносит слабому безнаказанно всякие несправедливости, какие ему вздумается». Когда польская и литовская шляхта добивалась уступок от верховной власти, то она имела в виду установить такой порядок, при котором она могла бы освободиться от влияния магнатов и стать с ними в политическом отношении на одном уровне. Действительно, она достигла этого с точки зрения юридической: шляхтич в загроде равен воеводе — гласила польская пословица. Конституции предоставляли всякому шляхтичу такое же право участия в государственном деле, как и любому магнату. Но в действительной жизни экономическая и интеллектуальная сила магната совершенно подавляла проявление политической свободы рядового шляхтича; слишком велико было расстояние между ним и крупным паном. Отсюда в каждом повете появлялась группа магнатов, иногда даже одна фамилия, и сеймик оказывался послушным орудием в руках сильного человека. «Шляхта, — говорит в одном месте Скарга, — в простоте сердца сама не знает, что вокруг нее делается и криком на все соизволяет. Те, которые сами себя выбирают, или бывают выбраны по воле панов, вступают в свои выборные должности не с сердечным желанием добра Речи Посполитой, а с дурными желаниями». Личные интересы и угождение панам, стремление к подаркам — характеризует те задачи, с которыми шляхтич приступает к политической деятельности: «в самом же деле корольки наши делают и творят от имени братии то, о чем братия иногда не думала; братия бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая собственного врага». Подкупы делались открыто, без всяких стеснений. Шляхтичи любили весело пожить и в нравственном отношении не отличались щепетильностью. Нужно было магнату сделать наезд на своего соседа, стоило только предложить по два, по три червонца и немедленно составлялся отряд шляхты. Шляхта, по словам одного писателя, пользовалась правами свободного гражданина для того, чтобы продавать их на сеймиках. Каждый пан на сеймик привозил подчиненную ему или подкупленную им шляхту. Коли паны на сеймиках спорили между собой, то сеймики не обходились без кровавой схватки. Чья сторона имела больше разбитых носов и отрезанных рук, та и уступала. По окончании сеймика победители кормили, поили и расплачивались по уговору, а искалеченные не смели просить своих панов о вознаграждении. По рассказам современников, среди шляхты было много с выколотыми глазами, с изуродованными лицами, хромых и безруких. В этом подчинении рядовой шляхты магнатам и была сила последних. Когда Альбрехт Радзивилл поссорился с королем Владиславом из-за напоминания со стороны последнего о необходимости платить аренду, то он немедленно взволновал сеймики, приглашая их не принимать на счет нации королевского долга, сделанного на государственную потребность. Радзивилл в глаза заявил Владиславу, что он все это сделал, чтобы показать свою силу королю. И король должен был искать примирения с магнатом. Помирившись, Радзивилл немедленно стал на тех же сеймиках настаивать на противоположных решениях. Шляхта не сразу повернулась в противоположную сторону, но сабли приверженцев Радзивилла довели до сознания протестовавших.

Кроме влияния на сеймиках, у каждого крупного магната была своя мужицкая шляхта, пользовавшаяся всеми политическими правами, но, разумеется, служившая только своему господину. Особенно это было развито в Литве и на Руси. Эта огромная толпа слуг всегда окружала своего господина. Но, рассказывает Гвагнини, как только пан идет к столу, сейчас и слуги усаживаются вместе с ним. У этих слуг есть еще свои слуги, но уже простые люди, хлопята. И все эти люди живут при дворе пана, который их кормит и одевает, которые и пьянствуют в корчмах на счет своего пана. Когда слуга несколько дней пропадает в корчме, а потом пан его спросит, где он был, то получает в ответ, что пил за здоровье своего пана. Тот же автор рассказывает, что однажды один бискуп расплачивался со своими слугами-шляхтою, среди них оказался неведомый ему человек, который тоже протянул руку за получением платы. Бискуп удивился и спросил, что же он делает и кому служит. Тот отвечал, что он служит и делает то, что другие, т. е. два раза в день приходит за стол есть и пить. Бискуп выдал ему жалованье. И, действительно, занятие всей этой массы слуг, по свидетельству современников, проходило в беспробудном пьянстве и обжорстве. Целые легенды создавались относительно тароватости тех или других хлебосолов-панов, о громадных кубках, которые ходили за столом и т. п. Но зато, когда нужно было пану, то вся эта благородная голытьба подымалась, как один человек и вынимала из ножен оружие не только во время бескоролевья, но даже и в обычное время. Государство иногда страдало вследствии борьбы и споров между крупными магнатами, причем эти споры превращались в настоящую войну. Так, по смерти короля Яна Собесского, гетман литовский Казимир Сапега заставил сенат при помощи войска назначить его сына Юрия, старосту жмудского, маршалком. Но этим назначением была обижена фамилия Огинских. Тогда один из последних, Станислав, разослал универсалы ко всем литовским и жмудским поветам с приказанием явиться на сборный пункт. Тогда гетман Сапега и его сын Юрий обложили Огинских в Бресте и голодом заставили их сдаться на капитуляцию. Обе стороны помирились только на время, но вскоре ссора возобновилась уже по избранию короля. Огинский собрал до 20.000 человек и стал грабить имение Сапеги. Сапега, не имея готового войска, сначала обратился было за помощью к королю, но затем собрал такое же войско и начал воевать с Огинским. Король и сенат пробовали было примирить враждовавших. Но тут случилось совершенно особое обстоятельство. На улицах Вильны встретились кареты гетмана Сапеги и молодых князей Михаила и Януша Вишневецких. Гайдуки Сапеги не разобрали, кому принадлежала карета и решили, что в ней сидит один из врагов их господина, Коцелл. Началась свалка, в которой один из свиты Вишневецких, минский ротмистр Цебровский, неудачно выстрелил в самого Сапегу. Началась перестрелка, в которой оба Вишневецких были ранены. Ошибка была понята поздно, но в результате ее с Огинскими против Сапеги соединились князья Вишневецкие. Война продолжалась между обеими партиями, Сапега потерпел сильное поражение и бежал в Варшаву. Начались грабежи и расправы со сторонниками Сапеги. Только тогда король, наконец, обратил внимание на эту борьбу и в конце концов сам пристал к партии Огинских.

Такова была сила шляхты и таково было положение вещей в период развития золотой свободы.

Перед нами обширная страна, превосходившая размерами своими Великобританию или Норвегию. Вся Литва и Белоруссия со смоленской восточной частью доходила, вероятно, до 6,5 тыс. кв. миль. Почти совершенно равнинная, покрытая большим количеством рек и озер, громадными болотистыми пространствами и вековым девственным лесом, это — наша Белоруссия и связанные с нею Литва и Жмудь.

Почва мало плодородная и во многих местах песчаная. Еще в конце 19 в. в пределах Верхней Двины было 51 % лесной площади, в местности Пинско-Березинского Полесья — 41 % и даже в Минской губ., где леса по тому времени были сильно вырублены, все же они занимали 25 % всего пространства. Даже в это позднее время, когда население доросло до 9–1/2 млн. [человек] все еще в Подвиньи пахотн[ая] земля составляла 14,7 %, в пределах Пинско-Березинского Полесья — 19,7 % и только в пределах Минской губ. — 41,6 %. Неудобные земли составляли большой процент, для отдельных уездов переходя иногда в 30 % и падая до 7 %. Все эти условия делали страну мало проходимой. Масса человеческого труда потребовалась бы на прокладку дорог и до конца 18 в. эта болотисто-песчаная страна страдала отсутствием сколько нибудь сносных сухопутных путей сообщения. Только реки и речонки были путями, связывающими части Белоруссии между собой и с внешним миром. Но на последнем пути стояли преграды, случайно выросшие в силу исторических условий. Обширный бассейн Двины, тянувший к себе бассейн Верхнего Днепра, имел выход к морю через узкую полосу, населенную латышами и находящуюся в политическом владении немцев. Веселые воды Немана с его зеленеющими берегами в истоках своих входили в пределы Прусского Ордена, т. е. опять таки во враждебный лагерь. Из глубины Полесья, из притоков Припяти и Верхнего Побужья открывался путь в широкую Вислу, и только устье этой реки до конца Речи Посполитой было в пределах объединенного государства. Но этот водный путь затрагивал весьма небольшую часть Белоруссии. Во всяком случае прямого непосредственного общения с морем для Белоруссии не было.

Воды этой страны обладали большим количеством рыбы, о чем говорят источники. Она, по-видимому, была в большом употреблении как пищевой продукт, потому что реки и озера были покрыты езами, места ловли строго разграничены, защищены законом и обычаем. Ловля рыбы, т. е. запас пищевых продуктов был делом общественным и целый ряд обычно-правовых институций определяют время и способы улова целым селом или даже целой волостью. Но рыбные продукты не могли быть предметом вывоза. Это были обычные породы речной рыбы, не вызывавшие спроса из-за моря.

Леса при условиях весьма экстенсивного хозяйства, т. е. при условиях крайней разреженности населения, доставляли меха пушных зверей, воск и мед. Это уже товары, имевшие широкий спрос. Но дорогой пушной зверь ушел, вероятно еще в древний период. В 16 в. осталась куница, быстро впрочем исчезавшая, как промысловый зверь, ибо уже в начале 16 в. дани ею заменяются деньгами, осталась лиса, однако не первосортная, волки, лани, лоси и особенно бобры. В Подвинье и Пинщине и во многих других местах ловля бобров, бобровые гоны составляют существенное занятие населения. Пчеловодство составляло также очень важный предмет промыслов. Еще в первой половине 16 в. целые местности Подвинья и Приприпятья в сплошную заняты бортничеством и бобровничеством, и занятие сельским хозяйством, добывание хлеба является лишь подспорным занятием. Но все эти приемы весьма экстенсивного хозяйства, разумеется, когда пчеловодство имеет форму бортничества. Для бортного пчеловодства нужен был глубокий лес и отбор вековых деревьев, расположенных друг от друга на большом пространстве. Для получения 2 каменей воска (76 фунтов) нужно было занять от 70 до 100 таких деревьев.

Но уже в половине 16 в. уплотняющееся население должно переходить к более интенсивному типу хозяйства — к сельскому и промыслы остаются только там, где для их уничтожения еще не наступила очередь.

Промысловое лесное хозяйство есть временная форма хозяйства, обусловливаемая редкостью населения. В стране, природные условия которой мы только что описали, хлебопашество и скотоводство являются естественной сферой приложения человеческого труда, и рост интенсификации находится в зависимости от роста населения. Огромное пространство, занятое Белоруссией, было пространством редко населенным. Конечно, учет населения для исторических эпох — дело чрезвычайной трудности и нередко безнадежен, если не вдаваться в фантазии. Поэтому о малонаселенности приходится пока делать исключение на глаз, в зависимости от наблюдений над теми или иными явлениями жизни. Во всяком случае, если верить (а к этим цифрам с некоторым доверием можно отнестись) данным известного русского статистика Германа, человека очень осторожного, то на рубеже 18–19 вв., уже по данным русской статистики, население Белоруссии и Литвы давало около 3 млн. 800 тыс. — 3 млн. 900 тыс. — это цифра населения бывшего Северо-Западного края. Это дало на 1 кв. мил. около 800 человек, т. е. плотность населения равнялась, приблизительно плотности Пруссии, во всех отношениях бедной страны (около 1700). Но плотность была более чем в 3 раза меньше плотности Бельгии на рубеже 17–18 вв. Белоруссия была значительно беднее населением Англии конца 17 в. и пр. Если рост населения в 17 и 18 вв. был таким же замедленным, сравнительно с другими частями России, как и в 19 в., особенно в первой его половине (и Герман и другие свидетельствуют о слабом росте белорусского населения), то, вероятно, около 1700 г. население Белоруссии и Литвы едва ли переходило 1,6 млн. В 17–18 вв. в годы нарастания крепостного права, религиозной борьбы, тяжелых войн и экономического оскудения на усиленный рост и не приходится рассчитывать. Несколько иную картину надо предполагать для 16 в. и, предположительно, к концу 16 в. население всего государства было не менее 1 млн. Пописы войск начала и середины 16 в. дают общую картину довольно устойчивого нарастанья населения. Как ни гадательны эти цифры, все же они подтверждают наблюдения других источников, говоривших о громадных пространствах леса, вод и о слабой заселенности страны.