Чтение онлайн

Комроты — он был из казаков — оказался прав. Смятение волной прошло среди раненых и больных, особенно среди тех, которые не слишком были закалены в превратностях войны, оно отчасти охватило и подчиненных Ильи. Оно глядело из всех углов, и самые потолки мазанок, в которых разместился госпиталь, словно бы снизились. Только в Верочке да в таких, как Еропкин и Аншутов, Илья обнаружил хотя бы наружное спокойствие. И опыт подсказал ему: не подави он смятения, паники вовремя, и больные расползутся кто куда, на верную погибель, и разнесут страх, как болезнь, как эпидемию, по всей округе.

Он делал операции, перевязки, как будто никакой угрозы не было и в помине, деловито покрикивая, выговаривал санитарам и медбрату за нерасторопность, даже Верочку слегка побранил.

Недавно прибывший раненый, с забинтованной головой, приподнялся ему навстречу, сказал громко:

— Ты не скрывай: белая конница прямиком на нас скачет! Ты прямо скажи, а? Я тебя спрашиваю? Всех порубают! Молчишь, медперсонал? Молчишь?!

Илья прошел было мимо, но раненый схватил его за руку:

— А чего скрывать? Мы приготовиться должны!

Все стихло в ожидании, раненые, повернув головы, болезненно блестя глазами, уставились на врача. И среди этой напряженной тишины Илья, чуть шепелявя, почти не разжимая губ, как и во всех случаях, когда он был занят своей работой, ответил словно невзначай:

— Это страх твой скачет, паникерство твое. Я уже забеременел от тебя и твоих вопросов.

У него вырвались эти слова сами собой, без желания рассмешить, но оттого улыбки и поползли по бледным щекам больных, и напряженности как не бывало. Иные прыснули, давя смех уголком одеяла. Доктор, согнувшийся над койкой, в оттопыренном на животе белом халате, пожалуй и верно был похож… И фраза его пошла гулять среди раненых.

Но были мгновения, когда Илья грозил малодушным военно-полевым судом.

Вместе с тем госпиталь никогда не обладал таким количеством белья, медикаментов, как теперь, когда ему достались трофеи.

Часы темной предвесенней ночи все же тянулись медленно, точно подразделение, переходящее реку по горло в воде. Беспокойство не затихало, сон не спускался на отяжелевшие головы больных. Кто поднимется на койке, оглядываясь по сторонам, кто вскрикнет в бреду дурным голосом, кому воздуха не хватило и он приковылял в сени, кто крестится или шепотом говорит соседу по койке об оставленной семье, детишках. А кто вспомнил детство и слишком быстро протекшую, не успевшую расцвесть юность.

Прошла и вторая ночь тревог, но как все изменилось вокруг с приходом дня! Солнце выблеснуло вызывающе, в воздухе разлилась сладость подкрадывающейся весны. Принесли обед. И соль стала казаться ядреней, и хлеб вкусней, и негусто помасленная пшенная каша медовей. И не то чтобы меньше стало поступать раненых, нет, их было много, не управиться, и класть некуда. Но победа изменила для раненых климат кубанской земли. Белая конница была отброшена.

— Я очень даже хорошо знаю: это сделала наша ударная группа, — сказал молодой боец, который еще накануне так упорно допрашивал Илью относительно движения белых.

Илья выбежал за околицу встретить новый сантранспорт. С телег, из фургона вытаскивали раненых и убитых. И вот пронесли большое тело, накрытое кавалерийской шинелью: Илья оглянулся с неизъяснимым смущением. Подле себя он увидел казака, обросшего бородой, скорбно шествующего за носилками, на которых покоилось недвижное тело, и узнал в нем ординарца своего недавнего врага.

— Что с ним? — спросил он, хотя и сам знал, догадывался…

— Полголовы снесло, — ответил один из санитаров.

Он пошел по направлению к госпиталю. Протоптанная дорожка под ногами, подтаявший снег, в глазах рябит от света, одинаково равнодушного к мертвым и живым. В бессонном мозгу полумысль о том, что война уравняла его счеты с тем человеком. Слишком жестоко уравняла, но для того все кончено, а для него нет, и еще неизвестно: что впереди?

Так дошел до калитки своего домика и не сразу услышал оклик, а только быстрые шаги догнавшего его начальника Особого отдела. Тот поздоровался, грубовато сказал:

— Что же не пришел на вызов?

— Некогда было, — ответил он.

— Некогда! А нам есть время ждать? — Помедлил. Спросил: — Где твой отец?

— Отец? — Илья посмотрел на него. — В земле мой отец.

— Вот то-то, что в земле! А кто его в землю уложил?

— Белые, — просто сказал Илья.

Начальник поморщился досадливо:

— Без тебя знаем. Я спрашиваю, кто именно. По фамилиям. Запрос был. Блуждал, блуждал и через все бои до нас дошел, согласно твоему местоположению.

— Откуда мне знать, — ответил Илья.

— Что за народ! — с укоризной сказал начальник. — Отца убили, а он и в толк не взял, не поинтересовался…

— У кого мне было спросить?

— У кого… Интеллигенция!

— Я попал в Астрахань, когда белые угрожали городу, — сказал Илья.

Но начальник не стал слушать и, пробормотав себе под нос:

— Тюхи и есть тюхи, — пошел прочь.

При иных обстоятельствах напоминание о погибшем отце омрачило бы Илью. Но не в эту минуту. Впервые за эти дни у него отлегло от сердца. Неужели тот, убитый в бою, не пожаловался? — подумалось невольно. По он, вымотанный чрезмерно, еще не верил: не сон ли эта встреча? И не простая ли случайность то, что начальник Особого отдела не знает о его вине?

Егорлыкская все еще была в руках белых, и началось новое передвижение ударной группы. В районе Егорлыкской и станции Атаман белых, по уверениям штабных работников, было до черта: и терские казаки, и павловцы, частью повернувшие вспять, и донцы из 1-го Донского корпуса, и пехота из Добровольческого, о котором ранее штабники говорили, что тот более не существует. Да плюс бронепоезда. А уже пришел март месяц, началась оттепель, на реках вздувался лед, и они вот-вот вскроются. И повсюду грязь, глина, колеса застревают, артиллерия движется со скрипом, еле-еле.

Бой был встречный, один из тех боев ранней весны 1920 года, которые должны были положить конец деникинской армии.

Бой кончился, и командиры, с которыми Илье удавалось перекинуться фразой-другой, уверяли, что на этот раз все, каюк, белой коннице уже не оправиться от ударов. Ближайшая цель — станция Кавказская, а на правом берегу Тихорецкая — крепкий орешек, который еще ранее намеревались разгрызть, да контрнаступление павловцев помешало.

В тесной избе на окраине казачьей станицы Илья, выпив с устатка по чарке с тем чубатым командиром, что, грозя револьвером, прогнал его с поля боя, нечаянно упомянул Верочку, и тот, тронув свои ровные светлые усы, сказал: