Чтение онлайн

— Надо бы выбрать невода, — сказал один из ловцов, молодой еще, широколицый, в громадных сапогах с широкими, совсем необыкновенными раструбами.

— Опасно. Пождем немного, — сказал старший артели. — Может, ветер уляжется. Поди, и рыба уснула.

Но они напрасно прождали полдня. Ветер усилился, порезчал.

— Я попробую, — сказал Алексей. — Что же: пошел на лов и пальцем ни к чему не притронулся?

— По такой погоде не шибко пошевелишь пальцами, — сказал старший. — Мигом занемеют.

Но молодой, широколицый поддержал Алексея.

— Не можно человеку прийти на лов и не взяться за невод, — сказал он. И с веслами стал подниматься на борт. За ним полез и еще один ловец — у этого ни масти, ни возраста нельзя было разобрать. Круглый такой мужичок, хозяйственный: и сапоги справные, и фуфайка на нем теплая, и ватник, обшитый кожей. И поверх всего специальный комбинезон.

Старший и еще двое ловцов остались на рыбнице. А эти трое отвязали подчалок и поплыли, продираясь сквозь «сало». Алексей налегал на весла, стараясь не дать пальцам в рукавицах остыть от холода. Он удивлялся тому, что невод так далеко от рыбницы. Совсем она некстати — даль.

Они уже подплыли к неводу, когда тот хозяйственный мужичок Бурко поднялся во весь рост и, словно что-то ища в море, сказал:

— Лед плывет! Ей-богу, ребята, моряна лед несет.

Они стали вглядываться втроем, но ни Алексей, ни широколицый приятель его не могли разглядеть ничего определенного.

— Ну, делать нечего, — невесело сказал Бурко. — Поторапливайся, ребята. Льдом затрет, тогда конец нам.

Они начали выбирать невод. Рыбы было много. Видно, холодом еще не пробрало толщу воды. Более всего было судаков, и те быстро стыли на воле. Но выбирать было трудно, потому что руки ловцов стыли еще быстрей.

— Надо бы бросить, ребята, — кричал Бурко, оглядываясь через плечо, в сторону, откуда, по его мнению, шел лед. Ветер уносил его слова. — Жаль улова. А, Павло?

Павел, которого Бурко на украинский манер называл «Павло», отвечал лишь:

— Ладно. Ништо… — на секунду снимал рукавицы, дул на пальцы. Стужа выжимала у него слезы из глаз.

— Лед! Ребята! Лед! — простонал вдруг Бурко. — Бросай к… матери!

Они оглянулись. Прямо на них двигался лед. Когда, как он успел заполонить море от горизонта и по место их стоянки, они не могли уразуметь. А те черные точки рыбниц — куда они подевались?

Алексей с Павлом взялись за весла. Бурко работал веслом, стоя на корме. У него были точные, рассчитанные движения. Но ветер подул встречный. Он подул рьяно и гнал лед, и невозможно было понять, как же лед движется такой массой. Лед шел не сплошной массой, расщелины были, да только не видные на расстоянии.

Как они ни старались, подчалок не подвигался вперед. С рыбницы делал знаки рукой старший, но что хотел сказать — неведомо. Рыбницу затерло льдом. И лодка стукнулась об лед, и тот стал смыкаться вокруг. И то ли лед трещал, то ли просмоленные доски подчалка?

У всех троих и грудь и лицо обтягивало ледяной коркой, и они махали руками, припрыгивали, раскачивая подчалок, не давая льду слишком стиснуть его. И пробовали лед веслом. Алексей вылез, согнувшись, держась за борт лодки.

— Кажется, твердый, — сказал он.

— Все равно на рыбницу не проберешься, — прокричал Бурко. — Меж рыбницей и льдом непременно должна быть щель. Провалишься!

— Идти придется, — ответил Павел, оглядывая Алексея. Взгляд его говорил: этому-то что! этот легкий! Да, в сравнении с Алексеем Павел был тяжел. С одеждой пудов шесть весил, если не больше. — Темнеет. До утра замерзнем намертво. И есть хочется. Хотя бы сухариков…

Темнело быстро. Небо было в густых облаках. Алеша решился:

— Я пойду. Лед опробую. В случае чего сухарей принесу.

Бурко молчал. Стыдно ему было мальчишку пускать вперед. Но и идти первому… В нем тоже вес был не маленький.

— Как хочешь… — закричал он в ответ. — Так и так пропадать… — И рукой закрылся от ветра.

Алексей выпрямился. Оторвал руки от подчалка. И осторожно пошел. Казалось ему, лед все же прогибается и он «мнет кошму», как мял с ребятишками на замерзшей луже. Но в луже вода по щиколотку, самое большее — до колен. Ветер, жесткий, морозный, обжигая, хлестал в лицо, останавливал дыхание.

Ему казалось, он давно идет, продирается, а рыбница нисколько не становится ближе. И он догадался: ее относит льдом. Он оглянулся, едва различил подчалок.

Лишь первые шаги были нерешительны, теперь он двигался уверенней. И вдруг явственно ощутил, как лед прогибается под ним. Понял: здесь он тоньше. Да и раньше мог бы сообразить: не может того быть, чтобы лед везде сразу стал одинаково толстым. И разглядел в налетающей мгле чистую воду. Так и пахнуло сыростью, холодом глубины. Значит, Бурко вовремя догадался, что лед идет не сплошняком. Он повернул в обход, а лед прогибался: тут, видно, только-только заморозило, и он в отчаянии подогнул колени, лег лицом вниз, растянулся.

— Господи, спаси и помилуй, — шептал он. — Господи, спаси и помилуй. — В темноте он не различал ни рыбницы, ни подчалка. — Господи, спаси и помилуй. — И медленно, по-пластунски, телом пробуя толщину льда, пополз в ту сторону, где должна была находиться рыбница. Холодная глубина была тут — под ним. Мать, Володька с Колюшкой, учитель истории, клубные вечера, студия — всего этого словно не было никогда.

Он полежал недвижно и ощутил, как примерзает ко льду. Его знобило — от стужи, от встречи с неизбежным. Он поджался весь. Его душа, когда-то, в час шторма, уже отлетавшая в гигантскую черноту ночи, и тут не желала сдаться, уступить страданию и страху, готовому смять ее раньше, нежели море скрутит его.

И перестало колотить, и сон начал обволакивать голову. Во дворе кричал петух, вскочив на забор, и лаяла дворовая собака. Он поправляет подушку, подтягивает одеяло. Так приятней, теплей. В окно надвигается густая мгла, окутывает дремлющий мозг. От нее, от этой мглы становится душно. И явственный голос матери: «Проснись, сыночек». Алексей сквозь забытье поднял голову, сделал бессознательное усилие. Поднялся и пошел, рукавом ватника закрывая от вьюги обмороженное лицо. Он не чуял ног под собой, однако его не пугала полынья: коль в память пришел, так чего уж…

Вспыхнувшее вдали пламя ослепило его. Можно было подумать, на всю ширину моря всколыхнулся этот вырвавшийся из недр пожар. И Алеша снова вступил в борьбу с одичалым ветром, который был сейчас его главным врагом и мучителем, и с неверным льдом. Огонь с рыбницы был приманкой, и он шел на приманку. Но тот почти звериный нюх, в прошлом не раз предупреждавший об опасности, отчасти пробудился в нем. Он не должен оступиться и ухнуть в полынью.

И дошел. Но перед самой рыбницей была узкая полоса воды. Он едва разглядел брошенный с рыбницы канат — пламя факела относило и задувало ветром. Да и фонарь раскачивало. А как он возьмется за канат? — у него онемели руки. Мертвые ледышки вместо ладоней и пальцев. Вот когда он готов был отчаяться. Однако с борта рыбницы вылетел огненный комок, загашенный ветром, упал на лед и вновь задымил, загорелся. Это был привязанный к чурке кусок угля и просмоленной пакли. Значит, догадались! Как ни отупел он за этот час, догадку товарищей, что остались на рыбнице, Алеша воспринял как чудо. Сунул пальцы в огонь и, едва они начали оттаивать, почувствовал нестерпимую боль. Собрал волю в комок, чтобы не заорать во всю глотку. Впрочем, кричи не кричи — не услышат.