История цветов. Корейская классическая проза
Шрифт:
Чахо смутился, встал, запахнул халат и поклонился в знак согласия. Постепенно он освоился с необычным своим положением и стал слушать, о чем говорили король и его приближенные. Они говорили о процветании и гибели государств, о победах и поражениях в битвах, о героях и лиходеях былых веков. Неожиданно для всех вельможа с узкой повязкой на лбу заявил:
— А по-моему, Яо и Шунь, иньский Тан и чжоуский У-ван — отъявленные злодеи. Посудите сами: Яо и Шунь лишили трона родных сыновей, Тан и У-ван свергли законных местоблюстителей престола — и тем подали дурной пример потомкам: по сей день не переводятся в мире узурпаторы, захватывающие верховную власть, которая не принадлежит им по праву. Придворные историографы объявили Яо и Шуня, Тана и У-вана образцами добродетели, а надо было заклеймить их, как преступников!
Едва он кончил, король нахмурил брови и произнес сурово:
— Нам не по душе ваши речи. Мудрые государи Яо и Шунь, Тан и У-ван отстранили от власти недостойных отпрысков императорской крови, дабы владели ею те, кто заботится о благе народа, о процветании державы, а не о собственной корысти. О нет, они не преступники. Преступники — те, кто губит страну и душит народ, прикрываясь их именами!
Вельможа встал, низко поклонился королю.
— Простите меня, ваше величество: в сердце моем кипела обида на врагов ваших, потому и высказал я такое нелепое суждение.
Король кивнул.
— Мы понимаем ваши чувства и прощаем вас. Но давайте переменим тему. К нам прибыл дорогой гость, да и ночь сегодня прекрасна: ярко светит луна, дует прохладный ветерок — в такую ночь хорошо слагать стихи!
Все спустились к реке. Король снял расшитый узорами халат и велел подать вина. После того, как чаша с вином несколько раз обошла круг, он оглядел присутствующих и предложил:
— Пусть каждый из нас выскажет в стихах свои заветные мысли, выложит все, что наболело на сердце!
Все шестеро сразу согласились:
— Начните вы, ваше величество, а мы не заставим себя долго упрашивать.
Король с минуту сидел молча, потом высоко поднял голову и стал читать нараспев:
О река, ты течешь бесконечно давно И обиду мою погружаешь на дно. Был я в жизни достойным среди королей, Духом стал Одиноким по смерти своей. «Новый» — вот ваш девиз, только в чем новизна? Титул ваш — «Справедливость», но где же она? Мой народ, процветавший когда-то народ — Он отныне попал под предательский гнет. Те со мною, кого я ценю и люблю, Но державным без власти не быть королю! Дивной полночью этой мой взор упоен. Мы сидим на траве, позади — павильон, Но и в шелесте волн, но и в лунных лучах Все сильнее тоска о промчавшихся днях. Песню грустную спел — а слова не слышны, Словно мир погружен в бессловесные сны.Король кончил — и тотчас встал Пак Пхэннён, сидевший на первом от короля месте. Он прочитал такие стихи:
Как слугам жить, которые повинны В невзгоде молодого властелина? Несчастный час настал в судьбе страны. Смятеньем души их поражены. Я жить теперь с открытыми глазами Стыжусь перед землей и небесами. Вотще великий замысел забыт — Вот где она, обида из обид!Он кончил — и тотчас встал Сон Саммун, сидевший на втором месте от короля.
Я свято выполнял веления Сечжона — Благи его дела, верны его законы. Одну мы знаем честь, одно имеем право: Все должно посвятить величию державы! Сечжона больше нет, но навсегда Сечжон В историю вошел, в великий ряд имен! По верности своей и долгу своему Легко отец и сын жизнь отдали ему {36} .36
…отец и сын жизнь отдали ему. — См. Ха Вичжи.
Он кончил — и тотчас встал Ха Вичжи, сидевший на третьем от короля месте.
Нет, не ради награды и чина Мы за славу державы борцы: Жизнь свою я отдам господину, По примеру Бо-и и Шу-ци. Плоть мертва, но при смертном ударе Ожил дух, напряженно дыша: Если беды грозят государю, Быть спокойной не может душа!Он кончил — и тотчас встал Ли Кэ, сидевший на четвертом месте от короля.
Как припомню о круговороте Прошлых дней, так боль ворвется в грудь. Разве бы по праху бренной плоти Сердце загрустило хоть чуть-чуть? Умирая, я стихи читаю. В этих строчках — преданность моя. Пусть двуличье, от стыда сгорая, Изопьет всю горечь бытия!Он кончил — и тотчас встал Лю Сонвон, сидевший на пятом от короля месте.
Нет предела боли и досаде: Где итог моих заветных дум? Жизнь я отдал только долга ради, Мысль о славе мне не шла на ум. Не веду подсчет обид и козней: Счеты перед вечностью смешны. В Павильоне мудрых ночью поздней Книги об отваге не нужны!Он кончил — и тотчас встал Нам Хёон — вельможа с узкой повязкой на голове. Сняв шляпу и замочив тесемки шляпы в воде, звенящим от волнения голосом продекламировал он такие стихи:
Я открыл глаза пошире, огляделся изумленно: Все в округе изменила накатившаяся тьма. Как же это приключилось? Нет былого павильона, А на месте павильона — безобразная тюрьма! Сердце сломлено несчастьем, переполнен я бедою Так, что печень разорваться может, кажется, сейчас. Я предательскую низость проклинаю всей душою, Хлещут слезы, словно ливень, из моих печальных глаз! Свежий ветер разыгрался над Каштановым селеньем — Юаньмэй здесь тихо прожил годы поздние свои; А отроги Шуяншаня лунным залиты свеченьем — Тут Шу-ци изведал голод, жажду тут познал Бо-и. Все дела, победы, беды, что в былые дни случились, — Все в сердцах запечатлелось и в историю вошло, Чтобы дальние потомки годы долгие учились В этом опыте печальном различать добро и зло.Он кончил — очередь была за Вон Чахо. Он встал и со слезами на глазах произнес:
Кто, кому, когда и где Даст ответ за все, что было? Не видать в горах людей — Лишь могилы, лишь могилы… Нет желаний, и тоской Сердце поймано в ловушку. Над душой моей пустой Плачет жалобно кукушка {37} . Путь на родину свою День и ночь ищу бессонно — И сейчас, когда стою С вами возле павильона. Что ты, песня, говоришь Мне печальными словами? Шелестя, цветет камыш, И луна блестит над нами.37
Плачет жалобно кукушка. — Намек на китайское предание, согласно которому правителя древнего княжества Шу Ван-ди посетил однажды Кай-мин, житель княжества Цзинь. Потрясенный высокой нравственностью Кай-мина, Ван-ди уступил ему трон, удалился в Западные горы, где, на чужбине, и скончался. Это было во второй луне, когда кукуют кукушки. По преданию, тоскующая по родине душа Ван-ди вселилась в кукушку, кукование которой — «бу жу гуй» — звучит так же как «лучше вернуться».
Отзвучали стихи — и все понурили головы, опечалились, залились слезами.
И в этот самый миг неожиданно предстал перед ними то ли медведь, то ли тигр — не сразу узнали они знаменитого воина Ю Ынбу. Гигантского роста, с мужественным, цвета меди лицом и глазами, сверкающими, словно утренние звезды, преданный государю, как Вэнь Тяньсян, бескорыстный, как юйлинский Чжунцзы, был он всеобщим любимцем. Приблизившись к королю, Ю Ынбу отвесил полный достоинства поклон, насмешливо оглядел пятерых придворных и с презрением процедил сквозь зубы: