Чтение онлайн

1868-1869), его православные горожане были так сильно возбуждены, что дальнейшее его пребывание в Вилькомире было небезопасно, и он вынужден был переселиться в Одессу. Здесь он опубликовал в 1870 году свою рифмованную сатиру «Кегал рефаим», в которой темные тени еврейского города, старейшины кагалов, раввины, цадики и другие достойные люди странным образом двигаются во мраке ада — мир.

В Одессе Лилиенблюм влился в ряды обрусевшей студенческой молодежи, проникся радикальными идеями Чернышевского и Писарева, заработав репутацию «нигилиста». Его теория еврейской реформы, устаревающая его новым материалистическим мировоззрением, была отброшена в сторону, и в душе писателя открылась зияющая пустота. Это настроение отражено в самооткровении Лилиенблюма «Грехи юности».

(Хаттот ne'urim, 1876), этот мучительный крик одной из многих жертв психического катаклизма шестидесятых годов. Книга произвела огромное впечатление, ибо изображенные в ней душевные муки были типичны для всего переходного века. Однако заключительная нота исповеди, вопль изнуренной души, которая, низвергнув старых идолов, так и не нашла нового Бога, не выражала общего направления того периода, далекого от отчаяния.

Что касается нашего автора, то его буйная душа вскоре успокоилась. События, взбудоражившие умы прогрессивного еврейства, ужасы погромов и политического гнета начала восьмидесятых годов, принесли покой истерзанному сердцу Лилиенблюма. Он нашел решение еврейских проблем в «Любви к Сиону», философским представителем которой он стал. На более позднем этапе он стал ярым поборником политического сионизма.

Левое крыло «просвещения» в этот период было представлено еврейской литературой на русском языке, имевшей несколько замечательных представителей. Интересно отметить, что в то время как все видные писатели на иврите были детьми глубоко националистической Литвы, те, кто писал по-русски, за единственным исключением Леванды, были уроженцами Южной России, где две крайности, застойный хасидизм и радикальная русификация, боролись за превосходство. Основоположником этого направления еврейской литературы был Осип (Иосиф) Рабинович (1817-1869), южанин, уроженец Полтавы и одессит.

Наряду с публицистическими статьями писал затяжные романы. Его трогательные «Картины прошлого», его рассказы «Каторжный рекрут» и «Наследственный подсвечник» (1859–1860) вызывали перед поколением, живущим на заре новой эпохи реформ, тени уходящей ночи: пытки призыва Николая и унизительные формы еврейского бесправия.

Борьба с этим бесправием была целью его журналистской деятельности, которую он до выхода в свет «Рассвета «вел на страницах либеральной русской печати. Проблемы внутренней еврейской жизни мало привлекали его. Подобно Риссеру, он смотрел на гражданскую эмансипацию как на панацею от всех еврейских недугов. Он был унесен смертью прежде, чем смог излечиться от этой иллюзии.

Дело Рабиновича продолжил талантливый юноша, журналист Илья (Эльяс) Оршанский из Екатеринослава (1846-1875), который был главным сотрудником Одесской газеты «День» и Еврейской газеты. Библиотека. Бороться за права евреев, а не приносить смиренные извинения, требовать эмансипации, а не умолять о ней — такая позиция придает произведениям Оршанского особое очарование. Его блестящий анализ «Российского законодательства о евреях» предлагает полную анатомию еврейского бесправия в России, начиная с Екатерины II. и заканчивая Александром II.

Тем не менее, будучи ребенком своего возраста, он проповедовал ее формулу.

Хотя в душе он был страстным евреем, он отстаивал дело русификации, хотя и не в крайней форме духовного самоуничижения. Одесский погром 1871 года потряс его впечатлительную душу. Он беспокойно ворочался, ища выход своей обиде, но всюду стучал головой о преграды цензуры и полиции. Будь ему дарована более продолжительная жизнь, он мог бы, подобно Смоленскому, избрать путь националистически-прогрессивного синтеза, но белая чума унесла его на двадцать девятом году жизни.

Литературное творчество Льва (Леона) Леванды (1835-1888) носило более сложный характер. Выпускник одной из официальных раввинских школ, он сначала работал учителем в еврейской коронной школе в Минске, а затем занимал должность «ученого еврея» при Муравьеве, генерал-губернаторе Виленском. Таким образом, он перешел в очаг «официального просвещения» и в штаб политики русификации в лице Муравьева, что накладывало отпечаток на все произведения его пера. В своем первом романе «Гастроном» (1860), мало достойном с художественной точки зрения, он еще предстает наивным бардом того мелкого «просвещения», поборник которого достаточно характеризуется ношением европейского костюма, называя себя благозвучным немецким или русским именем (в обсуждаемом романе герой носит имя Арнольд), заводя дружеские отношения с благородными христианами и вступая в брак по любви без помощи посредника.

На этом этапе своей карьеры Леванда был убежден, что «ни один образованный еврей не может не быть космополитом». Но несколько позже в его космополитизме обнаружилась отчетливая склонность к русификации.

В своем романе «Горячее время» (1871–1872) Леванда отказывается от своих прежних симпатий к полякам и устами своего героя Сарина проповедует весть о приближающемся культурном слиянии между евреями и русскими, которое должно ознаменовать собой новая эпоха в истории еврейского народа. Старомодная еврейская жизнь ловко высмеивается в его «Очерках прошлого» («Волосы моего Мелламмеда», «Школофобия «и др., 1870–1875). Его душевное спокойствие не было нарушено даже проявлением к концу 60-х годов антисемитской реакции в тех самых официальных кругах, в которых вращался «ученый еврей» и в которых Брафман считался авторитетом в вопросам, относящимся к иудаизму. Но катастрофа 1881 года нанесла сокрушительный удар по душе Леванды и заставила его свергнуть своего прежнего идола ассимиляции. Еще не вполне утвердившись в сознании новой теории национализма, он присоединился к палестинскому движению в конце своей жизни и сошел в могилу с затуманенной душой.

Одним из тех, кто твердо придерживался своего отрицания иудаизма, был Григорий Богров (1825-1885). Потомок семьи полтавских раввинов, он перешел «от тьмы к свету» через курьезное учебное заведение николаевского бренда, контору акцизного земледельца, в которой он проработал несколько лет. Просвещенный Акцизник поздно осознал свой литературный талант. Его пространные «Воспоминания еврея», составленные в основном из автобиографического материала, были опубликованы в русском журнале еще в 1871–1873 годах. Они содержат язвительное описание еврейской жизни во времена Николая I. Ни один художник-еврей еще не обмакивал свою кисть в столь мрачные краски и не проявлял такой свирепой ненависти, как Богров, изображая старый еврейский быт внутри черта оседлости с ее нищетой и мраком, ее охотниками и жертвами, ее деморализованным кагалским правлением призывных дней. Рассказ Богрова о его детстве и юности не облегчается ни одним веселым воспоминанием, кроме воспоминания о молодой русской девушке. Вся патриархальная жизнь еврейского местечка того периода превращается в какой-то ад, кишащий уголовниками или идиотами.

Выход из этого ада обещал Богрову только два пути: путь космополитизма и рационализма, открывающийся человечеству в целом, или путь, ведущий в гущу русской нации.

Богров стоял в нерешительности на этом роковом рубеже. В 1878 году он писал Леванде, что как «эмансипированный космополит он давно бы переправился на противоположный берег», где ему «улыбались другие симпатии и идеалы», если бы его не удерживали в еврейском лоне «четыре миллиона человек, невинно страдают от систематических преследований».

Ненависть Богрова к гонителям еврейского народа излилась в его историческом романе «Еврейская рукопись» (1876), сюжет которого основан на событиях времен Хмельницкого. Но и здесь, описывая, как он сам выражается, историю борьбы паука с мухой, он не находит в жизни мухи ничего достойного сочувствия, кроме ее страданий. В 1879 году Богров начал новый роман «Отбросы века», изображающий жизнь современной еврейской молодежи, охваченной русской революционной пропагандой. Но рука, умевшая изображать ужасы старой воинской повинности, была бессильна воспроизвести, кроме как в очень грубых набросках, чуждый автору мир политических страстей, и роман остался незаконченным.