Чтение онлайн

Успех этого подлинно «всегалльского» культа может натолкнуть на мысль, что к концу VI века значительная часть населения Галлии, за исключением, может быть, самой отсталой части крестьянства на севере и на востоке — уже при христианстве, то есть прошла обряд крещения в соответствии с нормами того времени, которые допускали к причастию только взрослых, причем коллективно и во время одного из литургических празднеств года. Нельзя не вспомнить здесь пример Хлодвига и его дружины. Означало ли это, что все прежние верования, а точнее прежние обряды были отменены? Нет, конечно, поскольку многие проповеди, и, в частности, Сезера из Арля, а также синодальные и соборные уставы, принадлежащие, например, епископу Онеру из Осера (вторая половина VI века), показывают, что сохранялись не только отдельные формы поклонения старым римским божествам, но в еще большей мере языческие обряды. Возродилось кельтское язычество, стимулированное беспорядками последних веков и распространением германского язычества, которое было еще всемогущим на севере и востоке Галлии. Изобличались ритуальные переодевания во время январских календ, ночные омовения в период летнего солнцестояния, коллективные стенания по случаю лунного затмения, пантеизм, изготовление человекоподобных идолов, ношение амулетов и вся практика колдовства и гаданий. Тот факт, что соборы, созванные в Эстинне (Эно) и Суассоне в 743–744 годах, вновь вернулись к этим запрещениям в приложении, известном под названием «Indiculus superstitionum et paganiarum» [32] , достаточно ясно показывает народное сопротивление этой настоящей аккультурации, которой должно было или, во всяком случае, могло стать принятие христианства.

Эти нормативные тексты показывают также, как вырабатывался своеобразный синкретизм между старыми обрядами и новыми верованиями. Амулеты и талисманы стали христианизироваться; во всякого рода прорицаниях стали упоминаться святые; вошло в обычай причащение умирающих — любопытная замена старого обола для Харона. Стела, обнаруженная в Мистре (Турень), служит любопытной иллюстрацией к этому синкретизму: она несет на себе чисто христианскую эпитафию(«Здесь погребен во время сентябрьских календ светлой памяти юный Аигульф, пусть он помолится за своих родителей Этидия и Мелиту, как приличествует делать человеку, когда он предстает перед ликом Христа» [33] ); но там же выгравировано изображение героизированного избранника, вырванного из когтей вечной смерти в образе льва, уносимого в небо мифическим конем. Таким образом, через похоронные ритуалы наиболее наглядно проявляется подлинное воздействие христианства.

Большинство из сохранившихся христианских эпитафий выражают реальное благочестие, если даже в них сохраняются стереотипы предыдущих столетий, а высеченные на стелах сцены далеко не так противоречивы, как изображение в Мистре: эпитафия Популонии, преданной земле в некрополе Сен-Ферреоля, недалеко от Гренобля, украшена двумя голубями с вазой между ними, символом источника жизни и очищения души через крещение.

Стоит ли удивляться, что подобные эпитафии обнаруживались чаще всего на периферийных кладбищах старых галло-римских поселений, например, в Лионе, Вьенне, Гренобле — то есть именно в тех местах, где над могилами мучеников и епископов были построены надмогильные базилики. Возведение таких базилик липший раз подтверждает погребальный характер их местонахождения, настолько велико было желание христиан быть похороненными поблизости от святых мест и литургических богослужений, как средства эффективного общения с Богом. Сильные мира сего в первую очередь епископы, а затем другие представители духовенства и высокопоставленные миряне добились привилегии захоронения в церквях: базилика Святого Мартина стала фамильным склепом епископов Тура, церковь Сен-Пьер — склепом епископов Вьенна. Во всех случаях галло-римляне стремились заменить прежние подношения пищи, укладываемые на могилах, простой вазой, наполненной святой водой, или камнем с выгравированными на нем образом или надписью, защищавшей могилу от злых сил; потом на могилах не появлялось уже никаких следов старых римских погребальных обычаев. Тем более, что старинный запрет, воспроизведенный в Кодексе Феодосия, требовавшем, чтобы «тела умерших вывозились и погребались вне города», стал нарушаться уже в первой половине VI века: кафедральные церкви, например, собор в Аррасе в 540 году, требовали права хоронить наиболее выдающихся епископов на своей территории. Как и периферийные базилики в недалеком прошлом, они начали привлекать паломников, то же происходило и с княжескими гробницами. Не случайно, очевидно, в погребальной часовне, построенной в атриуме кафедрального собора в Кёльне, были похоронены княгиня и мальчик, которых относят к непосредственному окружению Теодебера. И снова этот человек выступает больше римлянином, чем галло-римлянином.

Ничего подобного не наблюдалось в сельской местности, особенно в северо-западной, северной и восточной частях страны, где господствовали варвары. До VII века (в отдельных местах до VII) века) они оставались верными прежним обычаям публичных погребений, то есть кладбищ с рядами могил, достигавшими порой сотен метров. Во времена империи использование таких кладбищ в Галлии было принято в колониях наемных солдат или союзных племен. Этот способ захоронения не только пережил старинные поселения, от Крефельда-Геллена (Райнланд) до Френувиля (Нижняя Нормандия), оккупированные еще в III веке, но и проявился при создании новых кладбищ в открытом поле, возможно, под прямым влиянием франкских завоевателей, а скорее всего в результате стихийного распространения закрепленной в обычаях модели. Принятие христианства, о котором со времен Хлодвига упоминают все историографические источники, долгое время никак не отражалось на характере погребений: по-прежнему умерших хоронили в одежде, женщин одевали в лучшие наряды, а мужчинам в гроб укладывали оружие; и тем и другим приносились дары, помещенные в специальные вазы. Можно было уловить лишь изменения, связанные с развитием керамики, эволюцией оружия, одежды и женских украшений. В настоящее время они достаточно изучены, чтобы археологи после долгого движения ощупью могли установить типохронологию могил [34] .

Если оставить в стороне проявившуюся с середины VI века тенденцию хранить святые реликвии, а затем погребать тела духовной и княжеской элиты в церковных комплексах, то есть в стенах старинных поселении, погребальные обычаи как варваров, так и римлян были сколком с обычаев последних столетий античности: это понятно, если оценить все достоинства и недостатки возобновления старинных моделей культуры. Меровингский некрополь был не столько отражением христианизации, влияние которой в этой области не поддается оценке, сколько слепком сильно структурированного общества: чаще всего в центре новых кладбищ, примером чему может служить некрополь в Лавуа (Мёз), располагалась могила вождя, воплощенная в строении, изгороди или холме, притягивавшая к себе прежде всего захоронения родственников, а затем и членов его военной свиты и ближайших помощников.

Что касается их топографического развития, оно определялось зачастую, например в Мезьере и Ордене [35] , расположением могил вождей, сменявших друг друга по главе общины. Дело в том, что в смерти, как и в жизни, франкское общество было проникнуто мощной групповой солидарностью: серьезный кризис, потрясший монархию в конце VI века, явился ее впечатляющим отзвуком.

Как уже отмечалось выше, галло-римские подданные меровингских королей подчинялись в своей частной жизни нормам римского права. Они содержались в «Кодексе Феодосия» (около 437 года), сокращенном и упрощенном Гундобадом в «Римском судебнике бургундов» и Аларихом II в его «Требнике». В конце своего царствования Хлодвиг хотел распространить действие этого свода на всю Галлию. Что касается варваров, то они испокон века, а в особенности со времен переселения в империю в качестве федератов, следовали обычному праву своего народа, которое передавалось исключительно путем устной традиции. Так продолжалось до того момента, пока нормы этого права не были записаны по повелению Эриха — для вестготов, Гундобада — для бургундов, наконец, Хлодвига для салических франков. Разумеется, записи были произведены на латыни, то есть с использованием таких терминов, которые должны были увеличить число заимствований из римского обычного права, при сохранении исконного архаизма самих сводов. Последнее особенно отличало «Салическую правду» (Pactus Legis Salicae).

Таким образом в Галлии VI века царил в принципе режим персональности права, в соответствии с которым каждый человек подчинялся установлениям своего народа. Но в многочисленных судебных процессах сталкивались лица, следующие различным системам, что осложняло задачи правосудия. К тому же происходил процесс слияния элит, облегченный тем, что в Галлии, в отличие от остготской Италии, не было формального запрета на браки между римлянами и варварами. Отметим также то, что обе системы права могли дополнять друг друга (варварское право, к примеру, предоставляло обвиняемому средства, в которых отказывало ему римское право). Наконец, действовала законодательная власть королей (хотя, конечно, она использовалась скорее в области публичного права, чем в гражданской и уголовной сферах). Все это, вместе взятое, довольно скоро привело к тому, что принцип персональности права в известной степени потерял силу. Тем более что при разрешении конфликтов скорее применяли силу, чем обращались к органам правосудия.

Именно поэтому главной заботой франкского законодателя было разорвать порочный круг кровной мести — того, что сегодня мы назвали бы вендеттой. Когда совершалось покушение на жизнь, достоинство или имущество родственника, то вся его семья, в соответствии с германским обычаем, должна была смыть кровью нанесенную обиду. При этом объектом мщения становился не только сам агрессор, но и его родственники. Григорий Турский дает многочисленные примеры того, как в водоворот насилия неумолимо втягивались целые семейства. Этот летописец приводит случай с неким франком из Турне: в 590 году он убил шурина, бросившего свою жену ради гулящей женщины. В свою очередь приятели пострадавшего расправились с убийцей. Вскоре оба семейных клана оказались в состоянии войны, понадобилось вмешательство королевы Фредегонды, примирившей эти семьи. За 50 лет до этого вспыхнула распря между двумя вельможами, приближенными ко двору Теодебера, — Секундином и Астериолом, «мужами, искушенными в риторике». Этот случай говорит о том, что и представители галло-римской элиты с легкостью прибегали к насилию для сведения личных счетов.

Сохранить гражданский мир — гаков был смысл системы «композиции» [37] , получившей широкое распространение во франкском праве. В соответствии с нормой, названной «цена человека» (wergeld), виновники правонарушения или преступления должны были заплатить жертве или ее семье денежную компенсацию, чтобы предотвратить месть. При этом размер компенсации определялся не только характером нанесенной обиды, но и социальным положением потерпевшего, его возрастом и полом. Так, цена мужчины зрелого возраста в этой системе была выше, чем цена ребенка, старика или женщины; цена епископа или члена королевской свиты — выше цены простолюдина. В любом случае одну треть «вергельда» — «цену мира» удерживал представитель короля — граф, его уполномоченный или сотник. Он выносил приговор в суде, где заседали присяжные, выбиравшиеся из числа знати. Из королевской доли «вергельда» судья оставлял себе одну треть (то есть девятую часть общей суммы), а остальное передавал в королевскую казну.

Но необходимым условием выплаты компенсации была доказанность вины обвиняемого, причем доказывать свою невиновность должен был он сам. Для этого следовало пригласить в суд как можно больше свидетелей, а при их отсутствии — подвергнуться процедуре ордалии («Божьего суда»). В лучшем случае для обвиняемого такая процедура заключалась в его юридической дуэли с истцом или одним из его близких. Практиковалось также и физическое испытание: руку обвиняемого опускали в кипящую воду или жгли раскаленным железом. Если рука оказывалась после этого невредимой, обвиняемого оправдывали. Но при этом нужно, чтобы обвиняемый был платежеспособен или семья должна была заплатить за него. В последнем случае обвиняемый передавал им в счет оплаты судебного долга свое имущество. Передача оформлялась с помощью любопытной процедуры, которая во франкском праве называлась chrenecruda: ответчик давал торжественную клятву в том, что не имеет более движимого имущества, затем он входил в свое жилище, в каждом из четырех углов брал по горсти земли и бросал ее через плечо в своих самых близких родственников. Наконец, облачившись в простую рубаху, без пояса и босой, ответчик должен был перепрыгнуть через изгородь своей усадьбы, чтобы продемонстрировать полный отказ от недвижимости. И только после этого семья соглашалась участвовать в оплате «вергельда».