Чтение онлайн

Но основные центры жизнедеятельности города, наиболее специфические, находились почти на окраине — в королевских налоговых ведомствах (существовала целая дюжина таких ведомств), а также в самом знаменитом из пригородных соборов. Речь идет об административной деятельности, поскольку именно из королевских «вилл», особенно из Клиши, вышло большинство грамот VII века. Речь идет и об интеллектуальной, а вскоре и о художественной деятельности, ибо именно в Сен-Дени началось развитие самой плодовитой французской историографической школы эпохи средневековья и крупной мастерской рукописной миниатюры. Наконец, речь идет о торговой деятельности, так как на пространстве между этим аббатством и Сеной устраивались, начиная с 634–635 годов, самые знаменитые ярмарки меровингской и каролингской эпох. На ярмарки сразу же стали приезжать в большом количестве англосаксы, за ними последовали фризы. Как мы уже могли заметить на примере экспорта оружия, стекла и керамики из рейнского региона, отныне франкская Галлия открывалась северу.

Конечно, средиземноморская торговля не умерла в VII веке. Об этом свидетельствуют грамоты, которые меровингские короли, начиная с Дагобера и кончая его правнуком Хильпериком в начале VII века, давали церковным учреждениям и подтверждали в их пользу. По этим текстам видно, что в Марселе и в Фосе было еще много товаров, поступавших туда из стран европейского Средиземноморья, Северной Африки и Востока. Часть этих продуктов, изымавшаяся королевским фиском в виде налога на торговые места, хранилась в «кладовых фиска». Некоторые церкви, например, монастырь Корби в Пикардии, имели разрешение на снабжение из этих складов. Другие церкви, такие как Сен-Дени, ежегодно получали по одному су от каждого франка прибыли. Известно, что еще в 717 году монахи Корби получили подтверждение привилегии, дарованной им в 661 году. Привилегия предоставляла обители льготы в обеспечении товарами, поступавшими на рынок Фоса. Среди них перечислялись сукна, масло, вино, гарум (острая рыбная приправа), рис, финики, фиги, миндаль, перец, тмин, гвоздика, корица, нард…

Но есть признаки, которые не обманывают и которые позволяют констатировать затухание прежних торговых связей. Около 670 года в канцелярии меровингских королей перестают употреблять папирус как материал для грамот, его вытесняет пергамент (самая старинная из сохранившихся грамот на пергаменте относится к 677 году). Разумеется, сам по себе этот факт не является свидетельством прерванных контактов со Средиземноморьем, но очевидно, что смена писчего материала была связана с его вздорожанием. Папирус несомненно становился все более редким на рынке. Не удивительно, что в таких условиях аббатство Сен-Дени пожелало в 694 году совершить следующий обмен: вместо сотой доли ежегодных доходов марсельской таможни, а также налоговых льгот при ввозе средиземноморского масла для монастырских нужд получить права на владение «виллой» Нассиньи в Берри. Видя успех своей ярмарки, монахи Сен-Дени понимали, как и большая часть светских и церковных злит Северной Галлии, что будущее связано с севером. И дело здесь не в том, что мощный исламский поток отрезал запад от питавшего его африканского и восточного рынка, как считали довольно долго после работ А. Пирена. Переориентация была связана скорее с тем, что начал оживляться — робко в конце VI века и гораздо решительнее в VII веке — большой торговый путь вдоль берегов Северного моря. Он шел и дальше — по Балтике и судоходным русским рекам, благодаря чему стал перехватывать часть торговли восточными товарами. Для Северной Галлии открывались особые возможности — в обмен на изделия своих ремесленников и на излишки своего развивающегося сельского хозяйства получать кожи и меха, шерсть и сукна, янтарь и слоновую кость, камни и металлы, а в особенности серебро, которое скоро произведет переворот в истории западноевропейского монетного дела.

Западными первопроходцами нового торгового пути несомненно стали фризы. В V–VI веках они обосновались в Зеландии, на востоке расселились вплоть до Везера и даже перешли эту реку. Фризы первыми рискнули плавать в открытом море по всем направлениям, связав британский запад со скандинавским востоком. По стопам фризов, бороздивших моря двинулись жители морских берегов — кельты, англосаксы, славяне, скандинавы. Можно ли вообразить, что франки остались равнодушными к столь многообещающим торговым направлениям? Нет, конечно. Разумеется, никогда полностью не прекращалась активность портов, унаследованных от Рима и в ряде случаев превратившихся в центры важных общин, таких, как Нант, ориентированный на Ирландию, или Руан, ориентированный на Вессекс. Но теперь на берегах Северной Галлии, как и на всем побережье Северного моря, развивались порты нового типа. Это стало заметно на рубеже V и VI века. Возникали такие порты эмпирически представляя собой ряды деревянных строений, вытянувшихся вдоль набережных в поселениях, расположенных в эстуариях и дельтах рек, и жили они исключительно торговлей и для торговли. Кроме Вальхерена фризы выделяли Дорштадт, находившийся в передней части рейнской дельты. Этот город держал под контролем путь в Англию, благодаря Леку, обращенному на запад. Дорштадт держал под контролем и путь в Скандинавию, благодаря Вехту, обращенному на самом севере к Алмере, предшественнику Зюйдерзее. Сразу же становится ясно, почему Дагобер стремился захватить прирейнскую Фризию и Дорштадт. Тем самым франки выкраивали себе место на бурно разраставшейся торговой оси, а также, вероятно, обеспечивали получение доходов от таможни и от монетного двора, который король не примкнул основать, сразу же направив туда чеканщика из Маастрихта.

Но положение франков в Дорштадте было довольно шатким, поскольку на другой стороне Рейна находилось Фризское королевство, а оно не соглашалось лишиться земель на левом берегу реки. И как только Дагобер умер, фризы снова захватили Дорштадт, а затем и Утрехт.

Здесь кроется одна из причин того, что развитее северогалльского мореходства происходило вне границ региона, в Нейстрми, и имело в качестве центра Кентовик, то есть каишский порт (wik означает «порт» на северогерманском наречии). Булонь, являвшаяся главным римским портом, предназначенным для связей с Великобританией, начала хиреть в конце III века в результате расчленения «римского флота Бретани». Поэтому неудивительно, что узел контактов с Великобританией переместился примерно на тридцать километров к югу, в район, который, как мы уже видели, интенсивно, заселялся саксами: на обеих сторонах Ла-Манша люди понимали друг друга. Название Кентовик появилось впервые в VI зеке и именно на монетах, отчеканенных по заказам англосаксов (таких, как Дутта, Эла и особенно Англ) и обнаруженных главным образом в Великобритании. На рубеже VII и VIII веков данное название появилось и в письменных источниках, и каждый раз это были рассказы о путешествиях, совершенных на континент или его обитателями в Англию. Но не только люди и монеты проходили через Кентовик: через него велась, как вскоре стало очевидным, разнообразная торговля, где металлы соседствовали с редкими каменьями, а сукна — с книгами. Эта деятельность начинает интересовать франкские власти, они предоставляют льготы крупным церковным учреждениям, желающим обосноваться здесь. В тот момент, когда Сен-Дени отворачивается от своих марсельских интересов, Сен-Жермен-де-Пре обязывает своих крестьян работать в Кентовике возчиками. Отныне Кентовик снабжает страну редкими товарами, отсюда вывозят излишки производства.

Самые явные доказательства смещения экономических горизонтов дает нумизматика. Примерно до 670 года Галлия и весь остальной запад сохраняли верность денежной системе Римской империи. При невозможности чеканить золотые су, аналог византийской монеты, имевшей слишком большую покупательную способность, повсеместно продолжалось изготовление монет стоимостью в одну третью часть су, или «триентов». Прошло много времени после скандального прецедента, созданного Теодебером, прежде чем перестали выбивать на монетах имя императора. Но это отнюдь не означало, что его заменило имя короля. Чаще всего на деньгах фигурировало имя их изготовителя. Это яркое свидетельство того, как нелегко было королевской власти контролировать чеканку денег в нескольких сотнях мастерских. От этого страдало качество монет: если вес «триента» оставался примерно одинаковым и равнялся примерно 1,3 грамма, то качество его становилось отвратительным. Во второй половине VII века в эти монеты, претендовавшие на золотое содержание, добавлялось все больше серебра, которое по своей стоимости было в двенадцать ран дешевле золота. Являлся ли медленный процесс ухудшения качества денег следствием дефицита в торговле с Воет оком или прекращения ввоза золотого металла? Или виновата тезаврация накопление роскошных варварских украшений (они найдены при раскопках значительною количества могил) и литургических сосудов, хранимых в церковных сокровищницах? Или дело в том, что сокращались торговые связи — по объему (что несомненно), но особенно по стоимости?

Или, наконец, сыграло роль давнее пристрастие (что отмечал уже Тацит) германских народов к серебру? Несомненно, важны все перечисленные факторы. Но особо следует выделить влияние торговых народов сивера фризов и англосаксов, с которыми установились контакты в портах Кептовик и Дорштадт. Эти пароды первыми решились на полный разрыв с моделями римско-византийского денежного хозяйства, приспосабливая инструменты этого хозяйства к стесненности своего снабжения драгоценным металлом и к потребностям своих торговых перевозок. Примерно около 670 года они стали чеканить маленькие монетки из серебра с надписями на местных наречиях. Эти монеты, весом менее одного грамма каждая, сразу же завоевали успех, поскольку во Фризии воспроизводили английские типы, а в Англии — фризские типы. Однако такие монеты очень быстро распространялись и по всей Галлии (историки упорно продолжают называть их «сцеаттас» по ошибке, восходящей к XVII веку, хотя правильнее было бы называть их «протоденье» или «протопенни»). Многочисленные клады таких монет, сделанные в первой половине VIII века, находят повсюду: в Бэ (район Ренн), Сен-Пьер-лез-Этье (Бурж), Ноанане (Клермон), Плассаке (Бордо) и Симиезе (Ницца). Известно также, что вскоре в самых различных местах иногда принимались чеканить монеты подобных типов, например, в устье Луары, Успех новой денежной единицы можно объяснить только тем, что она соответствовала экономической реальности того времени и отражала экономический поворот Галлии к северу. Эта единица была приспособлена к объемам и стоимости совершаемых сделок, но особенно к требованиям новых торговых партнеров. Не случайно то, что, начиная с 673 года (именно к этому времени относится самый древний образец протоденье, изготовленный в Туре по повелению Хильдерика II), франкские короли стали чеканить серебряные денье весом примерно 1,1 грамма. Не случайно и то, что после 700 года в Галлии на шесть веков прекратилось производство золотых монет и денье превратился в почти исключительный инструмент торговых обменов.

Таким образом, преодолев опасный кризис, в котором Галлия оказалась в конце VI столетия, страна воссоздала себя на новых основаниях, которые определят ее будущее. Почти покончено с латифундиями, а призрак античного «цивитата», все еще вводящий в заблуждение, окончательно рассеивался. Отныне наступили времена подвергавшихся разделам «вилл», а также пригородных созвездий, где селились светская и церковная элиты. Они все более и более отворачивались от Средиземноморья, обращая свои взоры к новым странам на севере, к рынкам сбыта излишков продукции. Вскоре эти земли откроются и для честолюбивых воинов, и для ревностных миссионеров.

Несомненно, что лишь большие церковные хозяйства и самые богатые земельные собственники собирали в своих руках излишки возрожденного производства, обирая крестьян, становившихся все более и более зависимыми, и получая обильные урожаи на своих полях. И только эти хозяйства имели доступ к межрегиональному (даже международному) рынку, центрами которого становились новые торговые города и пригороды старинных городов, географически наиболее удачно расположенных. Там излишки сельскохозяйственной продукции обменивались на предметы роскоши, необходимые одним для отправления культа, другим — для демонстрации своего социального статуса. Получали продавцы этой продукции и серебряные монетки, которые начинали распространяться в их собственных владениях.

Среди знатных особ VII века редко кто мог гордиться тем, что с незапамятных времен обладает правом собственника на настоящее «наследие». К таковым относились лишь представители галло-римских родов, тот, кто сохранил четкое сознание своего происхождения и смог обеспечить в те неспокойные века передачу по наследству своей собственности. К указанному времени сохранилось несколько таких семейств южнее Луары (Дезидерии, из рода которых вышел святой Дидье; Сиагрии, активно действовавшие в начале VIII века на пространстве от Лиона до Прованса), но на севере подобных семейств не осталось. Здесь от слияния элит выиграли варвары, происхождение от рода сенаторов являлось редкостью (как в случае с Нумерианом, епископом Трирским в середине VII века, и его братом Жерменом). Аристократия Северной Галлии разбогатела не так давно, причем состояния основывались не столько на притязаниях потомственной знати (таковая отсутствовала во времена «Салической правды»), сколько были результатом службы королю, службы духовной и светской, выполнения задач королевской администрации. Именно благодаря такой деятельности происходила концентрация наибольшей части земель в руках епископов, главных монастырей, придворных администраторов, графов, крупных феодалов, а в ряде случаев — членов королевской свиты, которые жили при дворе, находились на казенном содержании и, таким образом, не нуждались в получении земельных пособий.

Именно отношение короля и его окружения, особенно членов свиты, оказали сильное влияние на социальную жизнь аристократов, которая, в свою очередь, часто строилась на этих отношениях. Подобно галло-римским элитам, у которых со времен поздней античности установилась привычка окружать себя дружиной, составленной из букелариев (состоявших на довольствии солдат), франкские элиты устанавливали товарищеские отношения (о них свидетельствуют встречающиеся в исторических текстах слова amicitia друзья, или comitatus — свита) со свободными людьми или с некоторыми зависимыми от них лицами. Последние превращались в сателлитов, членов свиты, сикариев, сообщников — можно сказать, в телохранителей, но таких телохранителей, которые телом и душой были преданны делу своего господина. К тому же принимаемые ими обязательства закреплялись в ходе торжественной церемонии, названной коммендацио (поручительство). Таким образом создавалась система пожизненных взаимных обязательств между аристократом и свободным человеком; скоро появится и слово «вассалы» VII столетие, особенно вторая его половина, время после смерти Дагобера, были золотым веком для этих дружин. Опасности, подстерегавшие на каждом шагу, сплачивали членов дружин вокруг знатных господ, создавали отношения почетной зависимости) скрепленные клятвой верности. Такая система предполагала предоставление оружия, еды и крова, а иногда — земельное пожалование, чаще всего ненадежное, временное, за символическую арендную плату. Однако именно вокруг аристократов собирались основные служители королевской власти, и когда она ослабла, в руках у этих аристократов оказались экономические средства и людские ресурсы для того, чтобы потребовать раздела сфер влияния.