История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц
Шрифт:
Основой «исторического» повествования являются главные действующие лица (князья и богатыри), восприятие значения которых летописями и эпосом резко различается.
Вместе с тем, имеется общее поле их деятельности — социальная практика и исторический фон (условия социальной практики), которые могут послужить основой для дальнейших попыток нахождения хронологического соответствия эпической и летописной истории. «Общее поле деятельности» характеризуется историческим «фоном» социальной практики, который содержит идеи, влияющие на мотивацию поведения действующих лиц.
Некоторые идеи имеют общесоциальное значение. Они влияют на восприятие повседневности и кардинально меняют быт. Такие изменения редко остаются незамеченными. По всей видимости, «идеи», вызывающие в обществе подобную трансформацию, можно предполагать исторически достоверными, поскольку они встречаются как в эпическом, так и в летописном отражении социальной практики.
Графически хронологическое соответствие может быть представлено следующим образом:
1) Время эпическое — функция обязанностей богатыря.
Функция героя былины
Социальный фон действий (векторы мотивации — идеи) героев — богатырей.
2) Время абсолютное. Древнерусская социальная практика.
Функция героя летописи
Социальный фон действий (векторы мотивации — идеи) героев — князей.
3) Время летописное — функция правления князей.
Таким образом, в перспективе хронологическое соответствие эпоса и летописей может быть найдено на основе тщательного сопоставления социального фона действий героев, деятельность которых отражена в данных исторических источниках.
В соответствии с указанной спецификой существует целесообразность применения следующей методики в отношении эпических текстовых материалов:
1. Эпос является частью «устной истории», поэтому, в первую очередь, используются методы, характерные для нее.
2. Поскольку есть необходимость аналитической работы с мнениями людей о том, что происходило в эпоху «СТАРИННОЙ», то есть, фактически, Киевской Руси массовым фольклорным текстовым материалом о социальной практике, представляющим по форме интервью, то наиболее эффективным в данном случае будет применение качественного подхода современной социологии.
3. Исходя из того, что надо иметь дело с системой передачи смысла из одной системы знаков в другую, то не обойтись без применения семиотики.
4. Поскольку знаковые системы эпического текста построены в виде определенного взаимодействия «типических» мест, в исследовании используются достижения современной филологии.
5. Учитывая, что фольклорные материалы представляют собой не просто отражение социальной практики, но воспроизведение активного взаимодействия личности и общества, при котором личность находится всегда в центре внимания, для анализа ее восприятия применяется методика «Школы Анналов».
6. Поскольку социальная практика развивается во времени, используется также метод историко-сравнительного анализа.
Безусловно, такой подход к формированию методологии является эклектичным, приводит к восприятию ее как «мозаики», состоящей из методов различных наук, но в то же время он позволяет создать объемное представление об исследуемом феномене эпического восприятия социальной практики.
1.2.5 Значение «типических мест» в изучении эпоса
В настоящее время в наибольшей мере учтены филологические особенности фольклора.
Для начала рассмотрим значение, которое имеют для эпического повествования так называемые «типические места» русских былин. [294]
Традиция употребления «типических мест» в одних сюжетах и почти полное их отсутствие в других, очевидная их замена в ряде случаев на «места», полностью аналогичные по смыслу, но уникальные по содержанию, остаются в наше время обычно за гранью интересов исследователей фольклорной традиции.
294
То же, что и «общие эпические места» — это устойчивая, стереотипная, ритмически упорядоченная словесная конструкция, назначение которой вытекает из специфики функционирования, сохранения и передачи устно-поэтической традиции.» // А. Н. Веселовский. Работы о фольклоре на немецком языке (1873–1894). — М.: ИМЛИ РАН, 2004. –544 с.; С. 404.
Данная лакуна заполнена псевдонаучными представлениями о так называемой «обратной исторической перспективе» (проекции событий XIV–XVII веков на X век), которая якобы аналогична «обратной перспективе в древнерусской живописи». [295]
«Обратная перспектива» в древнерусской живописи (иконы, миниатюры и фрески, написанные по византийским канонам) вряд ли может быть названа исконно русским явлением. Более того, она с самого начала была подчинена строгим церковным правилам, поэтому сравнивать подобные изображения можно разве что с явлениями такого же порядка — то есть с теми, которые в большой мере испытали влияние церковных канонов и идеологии. Эпос же, по всей видимости, испытывал подобное влияние лишь опосредованно — не от церкви, а от «оцерковленного» социума и закреплял в значительной мере случайно, в зависимости от соответствия такого влияния «видению» описываемой ситуации аудиторией, на восприятие которой эпические произведения были рассчитаны.
295
См. также: Калугин В. И. Былины — С. 15.:
«П. В. Киреевский не обладал еще достаточным фактическим материалом, чтобы выявить такое сложнейшее явление эпического народного творчества, как ОБРАТНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА, проекция событий XIV–XVII веков на X век, подобно тому, как существует ОБРАТНАЯ ПЕРСПЕКТИВА в древнерусской живописи, являющаяся не формальным приемом, а самой главной отличительной чертой мировосприятия и мировоззрения человека Древней Руси».
Таким образом, несмотря на то, что отдельные явления подобного рода, безусловно, присутствуют в фольклорных материалах, абсолютизировать их значение и распространять на весь эпос вряд ли возможно. Напротив, существуют достаточно характерные примеры «типических мест», которые могут быть прикреплены лишь к строго определенным сюжетам, группам персонажей, типам эпических песен. В качестве образца можно провести сравнение «типических мест» похвальбы на пиру в былинах и в так называемых «исторических песнях».
В частности, бояре в былинах хвалятся обычно «селами с приселками», а в исторических песнях — крестьянами, более того, в песнях московского периода даже «убогий» хвастает на пиру. [296] Иногда близкая по форме к былинам песня «о Кострюке» содержит характерное типическое место в описании пира, которое, несмотря на близость к былинному изображению, в них почти невозможно встретить:
Он не пьет, не кушает,Белу лебедь не рушает,На царя он лиха думает. [297]296
Собрание народных песен П. В. Киреевского: С. 87, № 43.:
А богатой хвалится богатством своим,Убогой хвалится божьей милостью,Бояре хвалятся крестьянами,А купцы хвалятся товарами.297
Собрание народных песен П. В. Киреевского: С. 69, № 20 и др.
Фраза: «На царя он лиха думает» не переносится в былины из этой песни — там (в былинах) вместо вопроса: «почему гость не ест?» звучит аналогичный: «почему ты не хвастаешь?». То есть в былинах домонгольского периода вопрос предусматривает подозрение в оскорблении гостя (которого обошли чашей, усадили на неподобающее место и т. д.). В песнях московского периода — подозрение царя в «лихе». Учитывая, что наиболее «почетным» гостям царь отправлял блюда со своего стола, которые попробовал сам, то отказ гостя есть означал подозрение в попытке отравления гостя царем (лихе). Все это показывает существенное изменение социальной практики, которая становится сложносовместимой с классическим былинным изображением (Киевских) событий.