История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц
Шрифт:
Таким образом, мы не можем сводить все непонятное в эпическом изображении только к «обратной исторической перспективе».
В связи с этим есть необходимость более подробного изучения вопроса «типических мест» восточнославянского эпоса.
Тематику «типических мест» в русском эпосоведении одним из первых стал серьезно исследовать А. Ф. Гильфердинг. Он, в частности, писал: «Можно сказать, что в каждой былине есть две составные части: места типические, по большей части описательного содержания, либо заключающие в себе речи, влагаемые в уста героев, и места переходные, которые соединяют между собой типические места и в которых рассказывается ход действия [298] ».
298
Цитируется по: Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. Былины 1–16. — М.: 1897. — С. 14.
В. Ф. Миллер предложил следующую классификацию типических мест:
«Во-первых, „общие места“, т. е. эпические описания, которые исстари отлились в определенную форму (например, описание процесса седлания), и переносятся свободно из сюжета в сюжет, если есть для этого какой-нибудь случай … Во-вторых, „типические места“, как видно из приведенного А. Ф. Гильфердингом примера, это — речи, вкладываемые в уста героев. Такие речи уже не шаблоны, а в собственном смысле типические, т. е. из них, главным образом, слагается тип, духовный облик того или другого действующего лица».
Кроме того, В. Ф. Миллер выделяет «переходные» места, которые соединяют между собой «типические» места и в которых рассказывается ход действия. [299]
Таким образом, можно зафиксировать существование в былинах типических мест, характерных для всего эпоса в целом, — некоего «метатекста» и локальных типических мест, которые характерны для какого-то одного из героев (нравственный «облик», по меткому выражению В. Ф. Миллера).
Вместе с тем, без непосредственной связи с эпическими материалами, проблема повтора в лексике была объектом исследований филологов и лингвистов советской эпохи и современности.
299
Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. Былины 1–16. — М.: 1897. — С. 14–16.
В книге Г. Г. Москальчук «Структура текста как синергетический процесс» [300] описывается современное положение в науке. В частности, исследовательница констатирует, что работ и ученых, рассматривающих повтор действительно в целом тексте, найдется не очень много: Артеменко, [301] Еремина, [302] Москальчук — и делает из них соответствующие выводы.
Как отмечает Г. Г. Москальчук, «наряду с обеспечением связности предложений в тексте повторяющийся комплекс является носителем темы текста, обслуживает ее преемственность от начала словесного произведения до его конца. Повторяющийся комплекс постепенно трансформируется, эволюционирует в тексте. О значимости повторов в тексте можно судить, проделав простейший эксперимент: если прочитать только неповторяющиеся элементы текста, то нельзя судить о его теме. Тест на вычеркивание повторов из текста делает его непонятным, так как удаляется тема. И наоборот, если прочитать только повторяющуюся часть текста, то его смысл и даже многие детали смысла, и в особенности структуры целого, будут ясны и понятны». [303]
300
Москальчук Г. Г. Структура текста как синергетический процесс. — М., 2003. — С. 21.
301
Артеменко Е. Б. Синтаксический строй русской лирической песни в аспекте ее художественной организации. — Воронеж: 1977.
302
Еремина В. И. Поэтический строй русской народной лирики. — М.: 1978.
303
Москальчук Г. Г. Структура текста как синергетический процесс. — М.: 2003. — С. 25–26.
«Множественность развертываний иногда оказывается необходимой для правильного восприятия темы читателем. … То, что повторяется во всех элементах, воспринимается читателем как их тема» (Жолковский, Щеглов (по Москальчук [304] )).
Повторяющийся комплекс является важнейшим смысловым и структурно-композиционным стержнем текста, его наиболее значимой и стабильной частью.
К сожалению, в работах подавляющего большинства ученых, изучающих проблемы анализа фольклора, значение «типических мест» — повторяющегося комплекса, недооценивается или просто игнорируется.
304
Москальчук Г. Г. Структура текста как синергетический процесс. — М.: 2003. — С. 26.
В данной ситуации может служить примером подобного подхода мнение Б. Н. Путилова, поскольку его труды в современной фольклористике стали уже классическими, а выводы отражают в целом сложившийся комплекс воззрений на эпос.
Он, в частности, в книге «Экскурсы в историю и теорию славянского эпоса» [305] утверждает следующее:
«Составляющие элементы эпического мира предстают как отобранные и соответствующим образом осмысленные. Отобранности соответствует типовой характер составляющих эпического мира. Многообразию, многоликости и пестроте эмпирической действительности он как бы противопоставляет типовую избирательность, устойчивую характерность, единообразие. Вариативность допускается, но непременно в пределах именно единообразия, устойчивости мира в целом и его частей. Так, главные персонажи русских былин предстают как вариации единого, типового образа богатыря. Свои вариации существуют для врагов: образы чудовища, змея, чужеземного царя или военачальника. Второстепенные персонажи мало варьируют: из былины в былину переходят образы князя Владимира, матери богатыря, бояр и др. Эпос знает ряд типовых ситуаций (выезд из дому, предшествующее ему предзнаменование, типовые встречи, поединки и пр.). Типовыми же являются локусы, обозначающие цели богатырских поездок, места встреч, поединков, других судьбоносных событий. Типовыми оказываются предметы культуры, вовлекаемые в эпическое повествование (дом, дворец, внутреннее убранство, оружие, одежда, снаряжение коня и пр.). Типовой характер реалий лишает их конкретной исторической привязки, ставит их как бы вне определенного времени, «прописывает» их именно в эпическом мире. Можно сказать, что эпический мир предстает принципиально организованным и направленным соответственно внутренним задачам эпоса, его художественной природе». [306]
305
Путилов Б. Н. Экскурсы в историю и теорию славянского эпоса. — СПб.: 1999. — С. 24.
306
Путилов Б. Н. Экскурсы в историю и теорию славянского эпоса. — СПб.: 1999. — С. 25.
Если рассуждать подобным образом (без учета семиотики фольклора), то и большую часть летописных реалий социальной практики мы будем вынуждены считать типовыми и, следовательно, лишенными «конкретной исторической привязки». (Поскольку войны и сражения повторяются из века в век, даты и т. д. могут быть признаны верными лишь очень условно, так как брались они летописцами (особенно в ранний период русской истории) зачастую случайно, по аналогии, в одной из византийских хроник и т. п. [307] ).
307
См. также: Повесть временных лет. — Ч. 2. Приложения. — М.; Л.: 1950. — С. 50.:
«Во всяком случае, выдержки из Хроники Георгия Амартола приводятся в «Повести временных лет» в ряде мест в том же сочетании с отрывками из «Хроники» Иоанна Малалы, что и в этом Еллинском и Римском Летописце. Пользуется летописец как историческим источником и «летописцем вскоре» константинопольского патриарха Никифора, откуда заимствует под 852 г. хронологическую выкладку. Из переводного греческого «Жития» Василия Нового летописец приводит под 941 г. описание военных действий Игоря под Константинополем».
Однако «типовой» характер реалий имеет определенную последовательность своих составляющих, которая допускает вариативность в некоторых пределах. Алфавит как система знаков также обладает «типовым» характером, но это не лишает язык возможности формировать с его помощью самые разнообразные слова и тексты.
Таким образом, повторяющийся комплекс, и типические места эпоса в том числе, показывает в первую очередь тему, логическую основу текста, о которой можно судить по всей совокупности повторяющихся элементов.
Тема в каждом эпическом сюжете ориентирована на личность какого-либо героя, с характерным лишь для него образом действия, но в то же время она имеет типические места, связующие различные сюжеты, объединяя их в общий метатекст с единой парадигмой логического восприятия эпоса.
Ситуацию с «общей темой» эпоса нагляднее всего можно проиллюстрировать с помощью исследований П. Д. Ухова по атрибуции русских былин. На сегодняшний день это лучшее текстологическое изыскание в области изучения роли и значимости повторяющегося комплекса в русском героическом эпосе.
Он пишет следующее: «Объем типических мест в контексте былинных произведений исключительно велик…, типические места составляют примерно от 20 % до 80 % всего словесного текста былин. Номенклатура типических мест в былинах огромна. Не будет преувеличением определить ее многими сотнями». [308] «Одним словом, все значимые моменты сюжета переданы типическими местами». [309]
Более того, даже те сказители, которых принято относить к категории «импровизаторов» (А. П. Сорокин, В. П. Щеголенок), употребляют «типические места» к месту, то есть непроизвольно, и все их «общие места» обладают специфическим сходством. [310]
308
Ухов П. Д. Атрибуции русских былин. — М.: 1970. — С. 11.
309
Ухов П. Д. Атрибуции русских былин. — М.: 1970. — С. 12.
310
Ухов П. Д. Атрибуции русских былин. — М.: 1970. — С. 103.:
«Даже у такого сказителя-импровизатора, каким является Сорокин, большинство типических формул приобретает законченный вид и отливается в специфическую характерную форму».
Как отметил по этому поводу Ю. А. Новиков, «Сопоставление вариантов, исполнявшихся в 1860–1871 гг., показывает, что Андрей Сорокин вовсе не был импровизатором». [311]
З. М. Петенева в этой связи утверждает: «Фольклорный текст обладает сплошной формульностью: он состоит из формул-ситуаций (иногда их называют «общие места», «эпические места»), формул-тропов, формул-запевов, формул-зачинов, формул-концовок, которые конструируются из более мелких формульных единиц — формул-микроситуаций, формул-стихов, формул-фразеологизмов». [312]
311
Новиков Ю. А. Былины Андрея Сорокина (К вопросу о творческой манере сказителя) // Советская этнография 1972. № 2. — С. 88–97.
312
Петенева З. М. Язык и стиль русских былин. — Львов: 1985. — С. 130.