Чтение онлайн

Нетрудно видеть сходство социальной практики — непосильные налоги, собираемые не князем, а кем-то со стороны, а также, надежда на «своего» князя, а не на князя Владимира как единственного защитника от «несправедливых» поборов. Вместе с тем, датировать сюжет по упомянутым в эпосе монетам необходимо с большой осторожностью, поскольку, например, «гроши» имели хождение с конца XII в., в середине XIII в. были повсеместно распространены в Западной Европе, а уже в XIV в. стали терять значение вследствие порчи денег.

Применение иностранной монеты, в частности литовских грошей, учитывая большой объем отношений с Литвой и особенно наличие литовских князей в новгородских пригородах, по всей видимости, было частым явлением. Поэтому воспринимать их наряду с «лобцами» и «артугами» как монеты, принятые Новгородцами только в 1424 году, вряд ли целесообразно.

Вместе с тем, князя Вольгу, по всей вероятности, необходимо различать с Волхом. Вольга являет собой персонаж комический, вобравший в себя изображение Волха, но «шиворот-навыворот». Образ Микулы в этом сюжете отличается своей обыденностью от более древнего, харизматичного образа Микулы в «тяге земной». При встрече со Святогором Микула пеш, как и Волх, при встрече с Вольгой Микула садится на коня. Возможно, это является простым совпадением, но на могиле Аскольда, являвшегося современником Олега Вещего, находилась церковь Святого Николая, имя которого обычно связывается с христианским именем Аскольда.

Поэтому, скорее всего, сюжет о Вольге и Микуле представляет собой позднее, модернизированное, то есть приспособленное к новым условиям социальной практики, переосмысление старого сюжета о Волхе/Вольге и Микуле.

По всей вероятности, в былине отразились типичные реалии Псковско-Новгородской социальной практики XIV века [870] в период обострения отношений между Псковом и Новгородом, которые включают, в числе прочих, приглашение псковичами еще некрещеного князя Ольгерда (Альгирдаса) с сыном, то есть, вполне возможно, «Вольги». Учитывая дату основания упомянутого в былине «Ореховца» (возможно, Орешка, построенного князем Юрием в 1323 г., за который шла война между шведами и новгородцами [871] ), с наибольшей вероятностью можно относить модернизированную былину о Вольге и Микуле к Новгородским реалиям XIV–XV вв, как это делал В. Ф. Миллер. [872]

Данный тип эпической песни близок к сюжетам московского этапа, когда упоминания князей и стилизация песен о них «под старину» вообще становятся относительно частым явлением. В качестве типичного примера подобного сюжета можно привести песню о Князе Романе и Братьях Ливиках, в которой также воспевается победа русского князя с применением слегка модернизированного былинного изображения «оборотничества» главного героя по типу былинного Волха:

Модернизация заключается в частом изображении, наряду с порчей тетивы луков, порчи огнестрельного оружия, которое, по всей вероятности, начало входить в употребление в Литве, как минимум, с гибели Гедимина. Вряд ли это было ручное огнестрельное оружие — оно известно у арабов (модфа) с XII–XIII вв., а в Европе появилось в виде аркебузы с XV в.

О массовом употреблении огнестрельного оружия также говорить не приходится, равно как и о «замочках», что можно предполагать более поздними деталями описания, домысленными сказителем. Но, по-видимому, эпический сюжет отражает реалии переходного периода, когда слухи о таком оружии и «мода» на него опережали его распространение:

Это, в принципе, наряду с упоминанием в сюжете Казани и Рязани указывает на XIV — начало XV в. как наиболее вероятный период создания такого сюжета. Если былина о Глебе Володьевиче также создана в этот период, то она вполне может отражать реалии одного из поздних походов новгородских ушкуйников за добычей. В этом случае вполне вписываются в контекст сюжета строки казачьего варианта о «распроклятых армянах с кизилбашцами», поскольку в данный период Корсунь входила в состав Трапезундской империи.

Вместе с тем, варианты сюжета о Глебе Володьевиче также указывают на относительно поздний характер былины и, вероятно, ее северное происхождение. Об этом можно предположить, исходя из упоминания Новгорода и Москвы, но при этом отсутствия ссылок на Киев и даже самого упоминания о Киеве, что характерно, прежде всего, для типично «новгородских» былин о Василии Буслаеве и о Садко.

Что касается исторического прототипа, то найти его в это время вполне можно. В XIV–XV веках в новгородские пригороды был призван только один князь по имени Глеб (Наримант Гедиминович). Наряду с Глебом Святославичем [875] он мог стать одним из прототипов эпического Глеба Володьевича (неизвестно, было ли у Гедимина христианское имя). Полномочия призванного из Литвы князя были значительно уже, чем у князя Новгородского — непосредственно охрана пограничья, однако эти земли были отданы ему «в отчину и дедину», что ясно показывает его значение.

Согласно Новгородской IV летописи, он прибыл в октябре 6841 г., а затем выехал, оставив наместников, в 6846 г, [876] затем летопись указывает на его бегство в Орду в 6853 г. [877]

Интересы князя Глеба — Нариманта прослеживаются не только в Новгородских землях, но и на пограничье Литвы, в Пинском княжестве, связанном с торговыми путями по Днепру. Вместе с тем, в силу соперничества с Ольгердом он вполне мог осознаваться также и как «московский» князь. В летописи нет непосредственных сведений о том, что он совершил поход на Корсунь, но походы новгородских ушкуйников, правда, по Волге, в это время активизируются настолько, что зачастую неизвестны даже имена предводителей. На их фоне набег на Корсунь, находившуюся в стороне от основных торговых путей, используемых новгородскими купцами, возможно, казался настолько мелким рядовым событием, что просто не был замечен летописями.

В условиях подобной неопределенности появляется неизбежный дискурс между деятелями, известными по письменным источникам, и героями эпических произведений. Их совпадение возможно, но необязательно. Поэтому на первое место при датировке и истолковании былины необходимо поставить свидетельства реальной исторической обстановки — своего рода «дух времени», без которого эпический сюжет перестает отождествляться с определенным героем. Вероятно, именно из-за отсутствия данной концовки в казачьем варианте былина утратила одного из героев — Глеба Володьевича, сохранив Маринушку Кайдарову с характерным для ее образа типическим местом — сбором непомерных таможенных пошлин.

В былине о Глебе Володьевиче именно таким эпизодом является характерное нетипичное подношение Князю чары с «зеленым вином»:

В некоторых вариантах вино имеет эпитет «заморское»:

Если не воспринимать этот эпизод как образное изображение «греческого огня» или предложение отравы, уже упомянутой в летописи при описании смерти Тмутараканского князя Ростислава, а допустить, что перед нами простой рассказ очевидца о событии, то все сразу оказывается предельно понятным.