Чтение онлайн

Когда наступило воскресенье и время читать проповедь, преподобный отец Антон Монтесино взошел на амвон; темой и предметом своей проповеди избрал он слова: Ego vox clamantis in deserto [67] ; проповедь была у него уже готова и подписана всеми братьями. Сделав вступление и сказав кое-что по поводу рождественского поста, стал он живописать, сколь бесплодную пустыню являет собою совесть испанцев этого острова, и в сколь кромешной тьме они пребывают, и сколь неотвратимо тяготеет над ними угроза вечного проклятия, ибо погрязли они в тягчайших грехах и в своем ослеплении творят их денно и нощно и умирают грешниками. Затем возвращается он к предмету проповеди и говорит: «Дабы возвестить вам о грехах ваших, взошел я сюда, ибо я — глас Христа в пустыне сего острова, а посему надлежит вам внимать мне не как-нибудь, а всем своим существом и всем сердцем, ибо сей глас будет вам внове; и будет он вам в укор, и в порицание, и в осуждение, и в устрашение, и доселе вы ничего подобного не слышали, да и не чаяли слышать». Так некоторое время живописал он сей глас устрашающими и грозными словами, от коих всех присутствующих дрожь пробирала, и им казалось, что они уже на страшном суде. Поведав, сколь грозен сей глас и суров, он возвестил собравшимся, о чем сей глас глаголет и вопиет. Он сказал: «Сей глас вещает, что все вы обретаетесь в смертном грехе и в грехе том живете и умираете, обращаясь столь жестоко и беззаконно с этими ни в чем неповинными людьми. Ответьте, по какому праву, по какому закону ввергли вы сих индейцев в столь жестокое и чудовищное рабство? На каком основании вели вы столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей, которые жили у себя дома и которых умерщвляли и истребляли в неимоверном количестве с неслыханной свирепостью? Как смеете вы так угнетать их и терзать, оставляя без пищи и без ухода, когда от непосильных трудов, которыми вы их обременяете, одолевают их болезни, и от болезней тех они умирают, а, вернее сказать, вы убиваете их ради того, чтобы непрерывно добывать и получать золото! Как печетесь вы о том, чтобы наставить их в вере, дабы узнали они нашего господа и творца, и были крещены, и слушали мессу, и соблюдали воскресенья и праздники? Разве они не люди? Разве нет у них души и разума? Разве не должны вы любить их, как самих себя? Ужели вам это невдомек? Ужели вам это непонятно? Ужели ваши души погрузились в непробудный сон? Не сомневайтесь же, что в вашем нынешнем состоянии вы вправе уповать на спасение не более, чем мавры и турки, не ведающие и не приемлющие веры христовой». В заключение преподобный отец Антон Монтесино столь красноречиво рассказал, о чем вещает глас, что слова его точно громом поразили собравшихся; многих они ошеломили, кое-кого как будто смутили, более закоренелых почти не проняли, но, как я узнал потом, никого не переубедили.

Закончив проповедь, сходит он с амвона, отнюдь не понурив голову: не такой это был человек, чтобы выказывать страх, да и не ведал он страха, раз так мало заботился о том, чтобы угодить своим слушателям, а делал и говорил то, что, по его мнению, надлежало делать во исполнение воли божией; вместе с собратом по ордену идет он к себе в соломенную обитель, где в тот раз у них не было никакой пищи, кроме капустного супа, не сдобренного даже оливковым маслом, как порою случалось у братьев-доминиканцев. Только он вышел, вся церковь огласилась таким ропотом, что, кажется, едва удалось закончить мессу. Можно с уверенностью сказать, что в тот день далеко не все прочли перед трапезой молитву о презрении к благам мирским. После обеда, который в тот раз вряд ли кому пришелся по вкусу, весь город собирается в доме Адмирала, второго на этой должности и в этом звании, дона Дьего Колона, сына первого Адмирала, который открыл эти Индии; были там среди прочих королевские чиновники, казначей и интендант, фактор{42} и веедор. И вот, решают они пойти к доминиканцам, чтобы высказать свое недовольство проповеднику и припугнуть его, да заодно и всех остальных братьев, чтобы они наказали проповедника, как смутьяна и распространителя нового и неслыханного учения, за то, что он осудил всех испанцев и вел речи против короля и королевской власти в Индиях, утверждая, что испанцы не могут владеть индейцами, тогда как испанцам дарует их сам король; и все это — вещи весьма крамольные и непростительные. Стучатся они в привратницкую, отворяет им привратник, они велят ему позвать викария{43} и того монаха, который наговорил в своей проповеди столько несуразностей; тут выходит викарий, преподобный отец Педро де Кордова; те говорят ему, и не смиренно, а повелительно, чтобы он позвал монаха, который читал проповедь. Викарий, человек весьма благоразумный, отвечает, что в этом нет нужды, и если его сиятельству и их милостям угодно что-либо, то он, викарий, ответит им сам, поскольку является настоятелем всех этих монахов. Те упорно настаивали, чтобы викарий позвал проповедника; он же отвечал извинениями и отговорками, с великим благоразумием и твердостью, в словах, исполненных свойственных ему скромности и достоинства. Божественное провидение одарило отца-викария многими добродетелями, врожденными и благоприобретенными, и был он человек столь почтенный и набожный, что одно его присутствие внушало сдержанность и уважение; вот почему, убедившись, что повелительные и резкие слова на него не действуют, Адмирал и его спутники стали куда смиреннее; к вот, упрашивают они его позвать проповедника, ибо они-де хотят вести разговор при нем и спросить, почему и на каком основании решился он проповедовать столь предосудительные новшества в ущерб королю и во вред всем жителям города и всего этого острова. Когда святой муж увидел, что они повели иные речи и умерили свой пыл, он велел позвать вышеназванного преподобного отца Антона Монтесино; тот явился без тени страха; все расселись, и вот Адмирал от собственного имени и от имени всех остальных излагает суть жалобы, вопрошая, как это преподобный отец осмелился проповедовать вещи, грозящие таким огромным ущербом королю и всему этому краю, и утверждать, что испанцы не могут владеть индейцами, в то время как их дарует испанцам сам король, владыка всех Индий, тем более что испанцам стоило немалого труда завоевать, эти острова и покорить неверных, которые ими владели; и раз проповедь эта была столь злонамеренной и чреватой столь великим ущербом для короля, и столь вредной для жителей этого острова, то пусть братия постановит, чтобы этот монах отрекся от всего сказанного; в противном же случае они, как здешние правители, сами примут меры, которые сочтут подходящими. Отец викарий отвечал, что все, сказанное в проповеди того брата, было сказано с ведома, согласия и одобрения самого его, викария, и всей братии, и они тщательнейшим образом все взвесили и обсудили, и по зрелом размышлении решили, что все это должно быть сказано в проповеди как евангельская истина и вещь, необходимая для спасения всех испанцев этого острова и всех индейцев, которые мрут каждый день на глазах у испанцев, а те заботятся о них не больше, чем о бессловесных тварях; и еще сказал отец-викарий, что они, слуги божии, должны были поступить так по велению господа, повинуясь долгу, возложенному на них, во-первых, крещением и тем, что они — христиане, а, во-вторых, посвящением в духовный сан, ибо служители божии должны проповедовать истину; а потому они не считают, что служат плохую службу и наносят ущерб королю, который прислал их сюда проповедовать то, что они сочтут благим и спасительным для души, а считают, что служат ему верой и правдой, и убеждены, что его величество, узнав правду обо всем, что творится на этом острове и о том, что они, слуги божии, по этому поводу сказали в проповеди, поблагодарит их за добрую службу.

Но все увещания и речи святого мужа в оправдание проповеди бессильны были умиротворить правителей города и укротить ярость, обуявшую их во время проповеди, когда услышали они, что не вправе помыкать индейцами, как помыкали доселе; ведь таким образом воздвигалась преграда их алчности, ибо, если бы у них отняли индейцев, все их чаяния и вожделения были бы обмануты; и потому все собравшиеся, а пуще всех самые высокопоставленные, говорили об этом что кому взбредет на ум. Все они сходились в одном: что в следующее воскресенье этот монах должен отречься от всего, что говорил в своей проповеди, и дошли до крайнего помрачения ума, заявив братьям-доминиканцам, что если они не поступят по их воле, то пусть собирают свое добро и отправляются в Испанию; отвечал им отец-викарий: «Воистину, сеньоры, собраться для нас проще простого». Так оно и было, ибо все имущество братьев составляли рясы из грубейшей дерюги, которые носили они на себе, да одеяла из той же дерюги, которыми они укрывались ночью; ложе их состояло из досок, положенных на козлы (такие кровати называются топчанами) и покрытых несколькими охапками соломы; что же касается кое-каких книжек и священной утвари, то все это целиком уместилось бы в два сундука.

Когда Дьего Колон и его спутники увидели, как мало страшатся рабы божии угроз, спеси у них опять поубавилось, и они стали упрашивать святых отцов снова поразмыслить над этим предметом, а, поразмыслив, в следующей проповеди исправить то, что было сказано в нынешней, чтобы успокоить народ, который изрядно взбудоражен. В конце концов, поскольку Адмирал и его спутники неотступно требовали смягчить сказанное в проповеди и успокоить народ, святые отцы, чтобы их спровадить и положить конец их праздному суесловию, уступили и сказали: что ж, да будет так; в следующее воскресенье тот же фра Антон Монтесино снова будет проповедовать и вернется к предмету первой проповеди и скажет об этом то, что сочтет уместным, и по мере возможности постарается удовлетворить прихожан и внести изменения в сказанное прежде; на этом они распрощались и гости ушли довольные и окрыленные надеждой.

Адмирал и его спутники (а может быть, кто-нибудь из свиты Адмирала) тотчас оповестили весь город, будто викарий и братия обещали, что в следующее воскресенье проповедник отречется от своих слов; поэтому уговаривать горожан прийти послушать новую проповедь не пришлось, в городе не было ни одного человека, который не отправился бы в церковь, и все приглашали друг друга пойти послушать, как тот монах будет отрекаться от всего, что наговорил в прошлое воскресенье. И вот, наступает время проповеди, и фра Антон Монтесино поднимается на амвон и оглашает тему проповеди, а тема эта, которою он должен был объяснить свое отступничество и отречение от прошлых своих слов, была заимствована из книги Иова, глава 36, и начиналась словами: Repetam scientiam meam a principio et sermones meos sine mendatio esse probabo [68] , «Я повторю от самого начала рассуждения и истины, высказанные мною в прошлое воскресенье, и докажу, что неложны слова мои, которые так вам досадили». Услышав, какую взял он тему, наиболее сметливые тотчас догадались, куда он клонит, и очень огорчались, что не могут его тут же прервать. Начал фра Антон Монтесино развивать тему своей проповеди и снова излагать то, что было им высказано в предыдущей, и подтверждать новыми доводами и ссылками на тексты все, что он уже говорил о том, сколь несправедливо и беззаконно порабощать и угнетать индейцев, и снова повторил свои рассуждения о том, что, пребывая в таком состоянии, испанцы наверняка не могут рассчитывать на спасение; а потому, дабы они вовремя опомнились, фра Антон Монтесино возвестил собравшимся, что братья-доминиканцы не будут исповедовать ни одного человека, а тем более тех, кто предается грабежам и разбою, и пускай прихожане сообщают и пишут об этом кому угодно в Кастилию, братья же доминиканцы непоколебимо уверены, что, поступая так, они исполняют долг свой перед господом, да и королю служат честную службу. Закончив проповедь, фра Антонио Монтесино отправился к себе в обитель, а все, кто были в церкви, пришли в небывалое смятение и подняли ропот, и еще больше разъярились на монахов, ибо тщетной оказалась их пустая и бесстыдная надежда, что проповедник отступится от своих слов; как будто, откажись монах от сказанного, изменился бы божественный закон, который они преступали, угнетая и уничтожая этих людей. Такое пагубное заблуждение, заслуживающее слезного раскаяния, весьма свойственно людям, которые погрязли в грехах, особенно, если люди эти возвысились до какого-то положения, которого прежде никогда не занимали, и достигли всего грабежом и угнетением ближних; таким людям кажется (и так оно для них и есть), что лишиться этого высокого положения — страшнее, чем ринуться стремглав в пропасть; скажу еще, что направить их на стезю истины не под силу человеку, если господь не явит великого чуда; а потому им весьма не по душе и не по сердцу, когда их порицают с амвона, ибо пока они не слышат порицаний, им кажется, что господь их не осуждает, а божеский закон бездействует, раз молчат проповедники. И мы могли убедиться воочию и найти несчетные примеры тому, что здесь, в этих Индиях, сыновья нашей Испании отличаются бездушием, пагубным упрямством и злонамеренностью в гораздо большей степени, чем кто бы то ни было и где бы то ни было.

Но вернемся к нашему повествованию. В бешенстве вышли горожане из церкви и отправились обедать, но обед не пришелся им по вкусу, а показался, я думаю, горше полыни; теперь они уже и думать не хотят о переговорах с братьями-доминиканцами, убедившись, что от таких переговоров нет никакого проку. И вот решают они написать королю письмо и отослать его с первым же кораблем, и рассказать, как эти братья-доминиканцы, приехавшие на остров, взбаламутили весь город, сея новое учение и предавая анафеме всех испанских поселенцев за то, что они владеют индейцами и заставляют их работать в рудниках и других местах, а такая проповедь идет наперекор всем приказам его величества, и, стало быть, монахи-доминиканцы покушаются не более и не менее как на королевскую власть и доходы в этих краях. Когда эти послания были доставлены ко двору, они произвели там всеобщий переполох; король письмом вызывает к себе главу монастырей всей Кастилии, чья духовная власть простиралась и на тех братьев-доминиканцев, которые жили на острове, потому что Эспаньола не была тогда отдельной провинцией; и вот, король жалуется прелату на монахов, которых тот послал на Эспаньолу: они, мол, сослужили ему, королю, недобрую службу своими проповедями, которые угрожают королевскому могуществу и вызвали переполох и смятение по всему краю; пусть-де прелат исправит дело, а не то он, король, сам распорядится, как его исправить. Судите же, сколь просто обмануть королей и сколь несчастным становится королевство, когда сведения идут от людей неправедных; а истине в этом мире так сжали горло, что не может она ни охнуть, ни вздохнуть. Из писем, посланных королю в Кастилию, самое сильное действие оказали письма казначея Мигеля де Пасамонте, о котором упоминалось выше, во второй книге, ибо он был в большой чести у короля, да к тому же, как и королевский секретарь Лопе Кончильос, был родом из Арагона; король же одряхлел и устал, и это мешало ему разобраться, где истина. Кроме писем, Адмирал и его приближенные применили еще одну хитрость, которая изрядно помогла им в происках против братьев-доминиканцев; то был излюбленный прием, к которому неизменно прибегает сатана, чтобы свое царство упрочить, а царство христово и истину, служащую ему становою жилой, поколебать, и расшатать, и привести в расстройство; и с этой целью делает он все, что в его власти, дабы вершителями своих злых козней, хоть и прикрытых личиною добра и благих помыслов, избрать людей достойнейших: ведь если бы дьявол избрал людей неправедных и ведущих порочную жизнь, было бы проще простого разгадать и расстроить все уловки и хитроумные козни, на которые пускается враг рода человеческого, чтобы добиться своего.

Выше, в третьей главе второй книги, было рассказано, как в 502 году прибыли на этот остров почтенные монахи, принадлежащие к ордену св. Франциска; их главою был один преподобный отец, снискавший всеобщее уважение своими нравами и религиозным рвением, по имени фра Алонсо дель Эспиналь; как мы уже говорили, был он ревностным и добродетельным слугою господа, но человеком неученым, не знающим ничего сверх того, что знает большинство монахов; учености его хватало лишь на то, чтобы читать молитву об отпущении грехов во время исповеди. Этого-то досточтимого мужа правители города и уговорили поехать в Кастилию от их имени, чтобы поведать и доложить королю о том, как братья-доминиканцы в своих проповедях отрицали право испанцев владеть индейцами, право, подтвержденное королевскими указами; а ведь благодаря этому праву на острове могли жить поселенцы, и добывалось золото, и их величествам шли доходы, и никаким другим способом невозможно было извлекать пользу из этого края; и речи доминиканцев вызвали-де великое смятение, и переполох, и брожение умов; а потому преподобному отцу было велено вымолить у его величества приказ о передаче этого дела в ведение правителей города, дабы они приняли свои меры; просили они передать королю и многое другое, что служило к оправданию их беззаконных дел, дабы они могли безнаказанно вершить их и впредь. Одним словом, правители этого города постарались натравить одних монахов на других, чтобы, как говорится, чужими руками жар загребать. Добрейший отец-францисканец Алонсо дель Эспиналь по изрядному своему невежеству согласился отправиться с этим посольством, не заметив, что цель его состоит в том, чтобы навсегда закабалить в неволе и несправедливом рабстве наших ближних, людей ни в чем не повинных, и тем самым обречь их сотнями и тысячами на верную смерть, как оно и случилось: ведь все индейцы погибли, все до единого, как будет показано ниже, а потому испанцы взяли на душу тягчайший смертный грех и были обязаны in solidum [69] целиком и полностью возместить урон, нанесенный несчастным, и вернуть все приобретенное своими беззаконными делами. Не знаю я, можно ли считать вышеупомянутого отца непричастным ко всем этим тягчайшим смертным грехам по причине его невежества. Не поручусь, что принять это посольство побудило его одно обстоятельство, о котором я здесь расскажу; дело в том, что во время одного из предыдущих репартимьенто какую-то часть индейцев предоставили, как мне известно, монастырю св. Франциска в городе Консепсьон, в Веге, чтобы могли прокормиться жившие там монахи, и я думаю, что раз были даны индейцы монастырю в Консепсьон, то тем более должны были дать их монастырю в этом городе Санто Доминго, ибо на этом острове было только два упомянутых францисканских монастыря; еще одна обитель имелась в селении Харагуа, но там было два-три, от силы четыре монаха, а потому вряд ли им дали бы индейцев. Что же касается индейцев, которых, как мне известно, предоставили монастырю в Веге, то их передали не самим монахам (что было бы все-таки лучше для индейцев, потому что монахи обращались бы с ними человечнее), а одному испанцу, который проживал в тех местах; он должен был заставлять их работать, а братии посылать каждодневную пищу; посылал он в монастырь для пропитания шести или восьми монахов (но, по-моему, было их меньше восьми) маниоковый хлеб, растения, которые называются ахе {44} , и свинину — все, что подешевле (потому что ни пшеничного хлеба, ни вина братия не вкушала, не пробовала и в глаза не видела, если не считать вина для причастия и облаток); индейцев же этот человек посылал в рудники, и все открыто говорили, что после каждой деморы, длившейся восемь-десять месяцев, они приносили ему пять тысяч кастельяно или золотых песо, да вдобавок он, кажется, занимался и другими промыслами. И таким образом под видом того, что он обеспечивает братии пропитание, этот человек морил злосчастных индейцев в рудниках и на всяких других работах. Да и монахи эти, хоть и добрые люди, проявили изрядную слепоту, не заметив, какой великой опасности и угрозе они себя подвергают, ибо хоть и скудной прибылью была братии эта пища, индейцы-то умирали, а тот человек владел ими по доверенности монастыря; и если в простоте душевной преподобный отец, глава всех францисканцев, принял посольство, возложенное на него правителями города, дабы свидетельствовать против индейцев и в обвинение братьев-доминиканцев, я не знаю и не берусь говорить, способствовало ли этому его решению то обстоятельство, что именем св. Франциска упомянутые выше индейцы были обречены на неволю и рабство; но можно не сомневаться в одном: все, что ни делал преподобный отец, он делал в простоте душевной, не ведая, что творит, и не замечая, сколько зла и несправедливости было в этом деле и посольстве, которое он взял на себя, а я утверждаю, что никогда не сомневался в его набожности и добродетельности, потому что я хорошо его знал, да и он меня не хуже. Когда наступило время отъезда, преподобному отцу не пришлось побираться с сумою, чтобы наскрести припасов, необходимых в дорогу, и можно сказать, что, соберись в плаванье сам король, его снарядили бы не лучше, а может даже менее щедро и обильно, ибо все жители острова думали и надеялись, что благодаря заступничеству преподобного отца они найдут оправдание и избавление от бед, а избавление состояло в том, чтобы убедить короля оставить им в пользование индейцев, полученных по репартимьенто, дабы смогли они без всякой помехи уморить этих несчастных, как оно и случилось. В письмах к королю все до небес превозносили преподобного отца, словно он был уже причислен к лику святых, и писали, что его величество может всецело и полностью положиться на столь святого и многоопытного мужа; а о братьях-доминиканцах писали, что те сами не знают, что говорят, что они без году неделя как приехали и не имеют ни малейшего опыта ни в обращении с индейцами, ни в делах этого края. Этим людям казалось, что весь успех дела и все их благополучие зависит от того, смогут ли они внушить королю величайшее доверие к преподобному отцу-францисканцу и величайшее недоверие к доминиканцам, которые в своих проповедях порицали их за грехи. Такие письма они написали епископу Бургосскому дону Хуану де Фонсеке, и Лопе Кончильосу, королевскому секретарю, которые вдвоем заправляли всеми делами королевства, а также камергеру Хуану Кабреро, который был арагонец родом и в большой милости у короля, и всем вообще, кто мог замолвить словечко за преподобного отца перед его величеством; написали они и членам Королевского совета, которые решали дела Индий, потому что в ту пору Совет Индий еще не сложился и не отделился от Королевского совета.

Когда братья-доминиканцы увидели, как спешат и торопятся горожане отправить в Кастилию преподобного отца Алонсо дель Эспиналя, чтобы обелить самих себя, а на них возвести обвинение, стали они держать совет (не преминув, я полагаю, вознести со слезами многочисленные и горячие молитвы), как им поступить в столь мудреном деле. В конце концов они порешили, что преподобный отец Антон Монтесино, который прочел ту проповедь, тоже поедет в Кастилию, потому что, как мы уже говорили, был он муж высокоученый, искушенный в мирских делах, сильный духом и деятельный; он должен был, говоря от своего имени и от имени всей братии, разъяснить, в чем состояла суть и основа его проповеди и какие причины побудили доминиканцев с этой проповедью выступить. Порешив на том, пошли братья-доминиканцы по городу собирать подаяние преподобному отцу на дорогу, и все, кто читают нашу историю, могут не сомневаться, что на сей раз дело не делалось так легко и просто, как в случае с вышеупомянутым францисканским приором, и от иных нечестивцев достались братьям-доминиканцам одни поношения, несмотря на то, что в городе их весьма почитали за святую жизнь, о которой всем было хорошо известно. В конце концов нашлись все же разумные и богобоязненные люди, которые помогли им и снабдили фра Антона Монтесино припасами на дорогу. И вот, оба преподобных отца отправились в путь, каждый на своем корабле, один — осыпанный всеми милостями и благами, какие только в силах дать люди, а другой всех этих благ и милостей лишенный, но всецело уповающий на господа; и молитвами тех, кто остался на берегу, оба благополучно добрались до Кастилии и отправились ко двору; и нужно полагать, что предварительно каждый из них посетил главу своего ордена, чтобы доложить о своем прибытии и дальнейших намерениях. Как уже было сказано, перед тем король вызвал к себе главу всех монастырей Кастилии и пожаловался ему, что братья-доминиканцы, посланные на Эспаньолу, ведут в своих проповедях речи в ущерб короне и сеют по острову смуту, и поручил ему исправить дело; и по этой причине глава всех монастырей написал викарию фра Педро де Кордова и всей братии, что королю стало известно, будто они, доминиканцы, в своих проповедях ведут речи в ущерб короне и сеют смуту; пусть же они хорошенько поразмыслят над словами, которые в этих проповедях сказали, и, если подобает, возьмут их обратно, дабы утихло смятение, охватившее короля и весь двор; а в самом начале он писал, что дивится, как могли братья-доминиканцы утверждать с амвона такое, что недостойно их облачения, и учености, и благоразумия. Одним словом, письмо главы всех монастырей было проникнуто умеренностью, ибо он полностью доверял благоразумию, набожности и учености вышеназванного фра Педро де Кордова и братьев-доминиканцев, находившихся вместе с ним; король же был явно разгневан вестями, которые прислали ему правители Эспаньолы в своих богопротивных письмах.

Когда приор францисканцев преподобный отец Алонсо дель Эспиналь прибыл ко двору и явился на прием, король принял его, словно архангела Михаила, посланного самим богом, ибо уже питал к нему величайшее уважение, внушенное и письмами правителей острова, и усердием секретаря Кончильоса и бургосского епископа, которые, надо думать, превозносили перед ним достоинства отца-францисканца; король даже приказал подать отцу-францисканцу стул и предложил ему сесть; и можно считать, что, предложив ему сесть, король оказал поощрение неправой стороне, то есть тем, кто послал преподобного отца, чтобы он свидетельствовал против братьев-доминиканцев и против несчастных индейцев; в противном случае король не предложил бы приору сесть, да и придворные не выказывали бы ему такого почтения и даже благоговения: ведь всякий раз, как приор являлся беседовать с королем, приносили стул, и король предлагал ему сесть; король повелел также, чтобы отца-францисканца допускали на заседание Королевского совета всякий раз, как там зайдет речь об индейцах. Когда благосклонность короля к приору стала известна при дворе и за его пределами всем рачителям справедливости, состоявшей, по их мнению, в том, чтобы индейцы работали на испанцев, в рудниках добывалось золото и с этого острова в Испанию текли богатства, перед отцом Алонсо дель Эспиналем открылись все двери, так что в любое время он мог беспрепятственно беседовать с королем, и все придворные спешили ему поклониться и поцеловать руку или край рясы. Несколько дней спустя смог добраться, наконец, ко двору и отец-доминиканец Антон Монтесино, и когда при дворе стало известно, что он выступает против отца-францисканца и утверждает, будто испанцы не вправе владеть индейцами, ибо это противоречит разуму, и законам господа, и естественной справедливости, то все люто его возненавидели, по крайней мере никто не оказал ему покровительства и все говорили, что он — смутьян и мятежник, а некоторые духовные особы, бывшие в чести у короля и мнившие себя его наставниками и знатоками теологии, до того забылись, что говорили с отцом-доминиканцем весьма высокомерно и неучтиво. А когда отец-доминиканец подходил к дверям королевской приемной, чтобы доложить и поведать королю, о чем на самом деле говорилось в той проповеди, и рассказать, как жестоки и слепы те, кто вопреки справедливости вверг индейцев в рабство и обрек их на страдания и гибель, и какое множество индейцев уже погибло за столь короткое время, так вот, когда отец-доминиканец подходил к дверям, то привратник захлопывал их перед ним и отсылал его прочь, не очень-то стесняясь в словах и говоря, что видеть короля ему нельзя. Ведь всем известно, что в этом мире повелось так и даже — то ли вопреки, то ли по воле господа — стало общим правилом, что всякий, кто пытается блюсти истину и справедливость и за них ратовать, познает немилость, пренебрежение, гонения и преследования, и все называют его безумным, и дерзновенным, и чудовищем, особенно, если он ополчится против укоренившихся пороков; но самая трудная битва предстоит тому, кто восстанет против алчности и корыстолюбия; если же вдобавок он не захочет мириться с тиранией, то эта битва будет жесточайшей и непосильной. Напротив, всем и каждому ясно и нет нужды в доказательствах, что всякий, кто либо по простоте и невежеству, либо из угодливости, либо по злонравию, с дурными или с благими намерениями directe или indirecte [70] потворствует суетным и своекорыстным делам, с помощью которых люди хотят возвеличиться согласно своим насквозь ложным и неправедным представлениям, тот повсеместно, среди великих и среди малых, пользуется великим почетом, и все его чтут, и окружают почестями и поклонением, и почитают мудрым и разумным; и в нашей «Истории Индий» можно найти и подобрать немало красноречивых тому примеров.

Но возвратимся к нашему повествованию и к упомянутому преподобному отцу Антону Монтесино, который ото всех терпел такое пренебрежение, и обиды, и гонения, и не мог даже, как я уже сказал, попасть к королю; вот однажды подошел он к дверям королевской приемной и стал умолять привратника, чтобы тот пропустил его, как пропускает других, ибо он должен сообщить королю нечто весьма важное для блага короны; однако и на этот раз привратник обошелся с отцом Антонио как обычно. Но когда он стал открывать дверь кому-то другому и немного зазевался — а у него и в мыслях не было, что монах отважится на такое дело, то отец Антонио вместе со своим спутником монахом, набожным и честным человеком, стремительно ворвались в приемную, хотя привратник и пытался их удержать; и когда они очутились у самого тронного возвышения, отец Монтесино сказал: «Государь, умоляю ваше величество удостоить меня аудиенции, ибо то, что я имею сказать, весьма важно для блага короны». Король милостиво отвечал: «Говорите, святой отец, все, что хотите сказать». Преподобный отец имел при себе свиток, и в этом свитке по главам были расписаны все жестокости, которые совершались по отношению к индейцам, жителям этого острова, во время войн, да и не только во время войн, и свидетелем которых был и спутник его, монах, упоминавшийся выше; до того, как получить посвящение, он сам тоже был грешником и участвовал в этих злодеяниях. В свитке отца Антонио шла речь также и о том, какие невзгоды должны были переносить индейцы, когда после всех ужасов войны попадали на рудники и в другие места. И вот, преклоняет отец Антонио колени перед королем, достает свой мемориал и начинает читать, и рассказывает, как являлись испанцы в земли индейцев, которые мирно жили у себя дома, как отбирали у них жен, и дочерей, и сыновей, заставляли служить себе и навьючивали на них свои пожитки, и чинили над ними иные жестокости и насилия; и не имея сил все это вытерпеть, индейцы убегали в горы и, если попадался им какой-нибудь испанец, убивали его как лютого и заклятого врага; и тут испанцы шли на них войной и, чтобы запугать их посильнее, устраивали неслыханную резню среди этих людей, нагих, беззащитных и почти безоружных; они разрубали их пополам, и бились об заклад, кто одним махом снесет индейцу голову с плеч, жгли их живьем и творили другие небывалые зверства. Среди прочего рассказал отец Монтесино, что однажды испанцы проводили время в таких забавах на берегу какой-то реки, и один из них схватил младенца, годовалого либо двух лет, и перебросил через плечо в реку, но тот не сразу пошел ко дну, а некоторое время держался на поверхности, и тогда этот испанец оборачивается и говорит: «Еще барахтаешься, такой-сякой, барахтаешься?». На это король сказал: «Неужели такое возможно?». И монах отвечал: «Не только возможно, но и в порядке вещей, ибо так оно все и было, такое зло было содеяно; но вы, ваше величество, сострадательны и милосердны, и вам кажется, что человек не может сотворить подобное дело. Разве вы, ваше величество, приказывали совершать такие дела? Я уверен, что нет». Король сказал: «Нет, господь свидетель, никогда в жизни не давал я подобных приказов». Поведав королю о том, какую резню и побоище устраивали испанцы во время войн, переходит отец Антонио к тому, какие злодеяния творились во время репартимьенто, и сколько душ загубили испанцы, и на какие тяжкие труды обрекли они индейцев, и в какой скудости они их содержали и не пеклись об их телесном здравии, и не лечили их от болезней, и как женщины, почувствовав беременность, ели травы, убивающие дитя во чреве, дабы не обрекать своих отпрысков на эти адовы муки; и как никто не заботился о том, чтобы узнали индейцы истинного бога, и о душе их испанцы пеклись не больше, чем если бы дело шло о скотине. Когда дочитал он свой свиток до конца и увидел, что повесть о столь бесчеловечных делах тронула сердце короля и вызвала в нем сострадание, стал он его умолять сжалиться над этими людьми и помочь им, пока они не погибли все до единого; король же сказал, что согласен и велит не мешкая разобраться в этом деле; тут отец Антонио поднялся с колен и, облобызав королю руки, удалился; и в этот день он, преодолев сопротивление привратника, потрудился недаром…