Чтение онлайн

Оставим на некоторое время индейцев, которые ежедневно и ежечасно мрут на этом острове, и на острове Сан Хуан, и на Ямайке (потому что до Кубы описываемое нами бедствие тогда, в 511 году, еще не докатилось), а причиною их смерти и гибели были те самые душеспасительные законы и уложения, о коих позднее всякие знатоки, юристы и теологи сказали, что с их помощью удалось кротостью водворить в Индиях порядок и справедливость, и поручились в том богом и совестью; оставим же индейцев и продолжим наше повествование о событиях, которые в те годы произошли на упомянутых землях и на этом острове. К этому времени хоть и продолжалась охота за индейцами юкайо (а выше, во второй книге, мы подробно рассказали, как их перебили наши испанцы), жители этого острова заметили, что индейцы у них вымирают; правда, убедившись в этом, они не перестали их морить. И вот, те из поселенцев, у кого водились деньги, приобретенные ценою жизни индейцев, собирались вместе и снаряжали корабль, а то и два, и больше, и отправлялись на поиски безвинных жертв из числа тех индейцев, что жили по островкам и, укрывшись в лесах, уцелели во время прежних бесчинств. Так поступили и семеро поселенцев, как помнится, из Сантьяго, Веги и других мест: они сложились, нашли купцов, которые их ссудили, снарядили два корабля, собрали два отряда по 50–60 человек, весьма понаторевших в таких паломничествах, и погрузили маниоковый хлеб, мясо, бочонки с водою и все прочее, что нужно. Отплыли корабли из Пуэрто Платы и оттуда вскоре, на другой день или чуть позже, добрались до островов Лукайос; прибыв туда, наши мореплаватели весьма ретиво взялись за поиски, но никого не нашли, потому что, как сообщалось выше, во второй книге, те испанцы, которые до них побывали на этих островах, живо покончили со всеми индейцами. И вот, наши мореплаватели решили, что, если они вернутся без добычи и с пустыми руками, то не только пойдут прахом вложенные в дело деньги, и все труды, и усилия, но вдобавок и на них самих из-за того, что они вернутся на этот остров ни с чем, ляжет великий позор; по этой причине решили они отправиться к северу и, пока хватит припасов, искать новые земли, а найдя, хорошенько их пограбить. Правда, впоследствии они отрицали, что пустились в путь по своей воле, утверждая, что их вынудила к тому сильнейшая буря, которая длилась-де два дня, и их отнесло ветром, а потом они увидели какую-то землю и пристали к ней. Надо думать, то было побережье земли, именуемой ныне Флорида, до которой, сколько бы не носила корабли буря, лиг 150 пути от островов Юкайос, откуда плыли испанцы, и, значит, они очутились в бухте, которая теперь называется Санкти-Спиритус и находится лигах в 230 или чуть побольше от острова Эспаньола; если же буря тут ни причем и они плыли по своей воле, то за двое суток могли пройти не больше 800 лиг и, следовательно, должны были оказаться у мыса Святой Елены либо немного севернее, то есть в тех же местах, что и Флорида. Корабли подплыли к земле, и испанцы убедились, что она густо заселена; заметив корабли, индейцы несметными толпами повалили к берегу моря и диву давались при виде кораблей и при виде людей, столь непохожих на них самих, и не могли наглядеться, ибо ничего подобного дотоле не видели. Наши спустили шлюпки и высадились на берег, но при их приближении все индейцы с перепугу разбежались, и никто не отважился их дождаться. Кое-кто из испанцев, самые молодые и быстрые, пустились за ними, нагнали мужчину и женщину, которые бежали не так быстро, отвели их на корабли и нарядили в сорочки, и угостили кастильскими кушаньями, и был то воистину пир в гнезде у стервятника: вынужден дорого тот расплатиться, кто на его угощенье польстится. Потом испанцы отпустили этих людей и доставили их на берег, и те, забыв свои страхи и решив, что им ничто не грозит, ушли очень довольные. Пришли они к своим, и те, увидев, как разрядили их сородичей, по своей доверчивости решили, что все то золото, что блестит, и коли люди делятся своим добром, значит, они добры и миролюбивы; а потому, откинув всякий страх, они преспокойно возвращаются на берег, а их царь посылает к христианам пятьдесят человек, нагруженных всякой снедью. Некоторые испанцы отправились в селение; царь встречает их весьма приветливо и обходительно и дает им в проводники своих людей, чтобы те показали другие селения; и куда бы не приходили испанцы, повсюду люди выходили им навстречу и приносили им в дар пищу и всякое иное свое добро, словно те были посланцы небес. Погостили наши испанцы несколько дней в этих краях, все осмотрели, старательно высматривая, нет ли там золота, и решили отплатить индейцам за пристанище и радушный прием тою монетой, которой было у них в обычае расплачиваться на островах Юкайос и в других местах. Как-то раз хитростью и коварством они заманили на корабли множество народу — мужчин и женщин; те в простоте душевной согласились прийти, полагая, что им окажут прием и встречу, достойные их собственного гостеприимства; и набралось столько людей, что в шлюпках и лодках не хватало места; испанцы несколько раз ездили к берегу и обратно и перевозили индейцев к себе, пока на обоих кораблях не скопилось множество народу, мужчин и женщин, и будь у испанцев хоть сотня кораблей, они не успокоились бы, пока не загрузили бы все до отказа. Когда же корабли оказались битком набиты индейцами, испанцы снялись с якоря, подняли паруса и пустились прочь от этого острова, увозя детей от родителей, жен от мужей, и, наоборот, мужей от жен и родителей от детей; вот как покинули испанцы край, где им был оказан столь дружественный прием, вот каким бесчеловечным и неблагодарным делом возмутили и обидели они его жителей, которые с полным правом превратились в наших недругов. На обратном пути корабли, нагруженные столь честно заработанной добычей, потеряли из виду друг друга, один из кораблей совсем отстал и затерялся, а потом пошел ко дну со всем экипажем, понеся справедливое возмездие; некоторые испанцы думали, что он развалился от ветхости, но было бы лучше, если бы они поняли, что этот корабль пошел ко дну по приговору божьего суда, который за столь великое злодеяние одних покарал без промедления, а других временно пощадил только для того, чтобы показать всему миру преступные дела, которые испанцы денно и нощно чинили над безвинными народами Индий.

Другой корабль прибыл со своей добычей в порт и город Санто Доминго, и когда дело стало известно судьям, они выказали недовольство и сделали внушение бесчестным тиранам, но не четвертовали их, как те заслуживали, ибо, как станет видно из дальнейшего, судьи больше привыкли потакать таким людям, чем воздавать им по заслугам, согласно закону; к тому же один из судей вложил свою долю в снаряжение обоих кораблей, посланных за индейцами, и этого обстоятельства было довольно, чтобы все дело замяли, так же как и многие другие; и надо сказать, что господь воздал упомянутому судье по заслугам, возможно, именно за этот грех, ибо он нашел горькую и злую смерть как раз в том самом краю или где-то поблизости. Велись, правда, речи о том, чтобы отправить индейцев на родину с тем же самым кораблем, который их привез, но тут пошли в ход бесчисленные отговорки и увертки — все, что можно было измыслить, чтобы оставить индейцев на острове; и довольно было, как я уже сказал, того обстоятельства, что один из судей вложил долю в снаряжение и отправку этих кораблей. А ведь по справедливости уж коль скоро узнали и проведали судьи об этом постыдном деле и о том, как беззаконно привезены были индейцы, они должны были дать им свободу и помочь жильем, и пищей, и всем, в чем те нуждались; тогда они хоть отчасти возместили бы ущерб, причиненный этим людям; но судьи не проявили рвения, чтобы решить дело по справедливости и согласно велению долга; во всем они поступали противно долгу и справедливости и во всем ошибались; и вот, что сделали они, дабы вознаградить и утешить несправедливо обиженных: отдали их в энкомьенду, но не просто кому-нибудь, а оставили их себе и прежде всего тому судье, который был пайщиком в деле; и так они поступали всегда; индейцев же заставили работать в рудниках и поместьях, где вскоре все они погибли от скорби и тоски и непривычных трудов. Эти индейцы были белее прочих; женщины носили тщательно выдубленные львиные шкуры, а мужчины — шкуры других зверей. Об этом набеге упоминает Педро Мартир в «Декаде седьмой», глава вторая, где он приводит множество сведений, услышанных из уст индейцев, которых привезли из тех краев; рассказывается там, что это за край, и чем он богат, а богат этот край прежде всего жемчугом. Именно последнее обстоятельство, должно быть, и привлекло Хуана Понсе де Леона, о котором мы несколько раз упоминали выше и сказали во второй книге, что он был первым среди тех, кто отправился терзать и притеснять исконных жителей острова Сан Хуан. Дело в том, что адмирал дон Дьего Колон лишил его губернаторства на этом острове и назначил другого губернатора; а Хуан Понсе скопил большое богатство на поте, крови и муках бесчисленных людей и племен, находившихся у него в рабстве и на этом острове, в провинции Хигей, и на вышеупомянутом острове Сан Хуан; и вот затеял он дело и путешествие, в котором растерял понапрасну все, что скопил и собрал за долгое время, и в конце концов погиб злою смертью, и такой конец был не случаен, ибо тем самым явил господь, сколь справедливы и законны были дела, которые творил либо помогал творить Хуан Понсе де Леон. Итак, снарядил Хуан Понсе два корабля, навербовав людей, по большей части моряков, ибо он собирался в плаванье, и заготовив все необходимые припасы; отплыв от нашего острова Эспаньолы на север и миновав острова Юкайос, Хуан Понсе решил свернуть влево от пути, по которому следовали два упомянутых выше судна, и вскоре увидел он сушу, и то был большой мыс, который вдается к югу в Северное море, отстоит на 90 лиг от всякой другой суши и образует пролив, который мы называем нынче Багамским проливом и который проходит между этим мысом и островом Куба; увидев эту сушу, он обследовал ее и назвал Флоридою [71] , потому, наверное, что земля эта показалась ему благодатной и цветущей, ибо находится она в 25 градусах от линии равноденствия, точно так же как и благодатные острова Юкайос, о которых упоминалось выше. Эту же землю сам Хуан Понсе де Леон называл еще Бимине; не знаю, почему и по какой причине дал он ей это название и где его услышал, и называли ее так сами индейцы или нет, потому что, насколько мне известно, на сушу он не высаживался и во время этого путешествия с индейцами в общение не вступал. Открыв эту землю, он вернулся на остров Сан Хуан, где были у него угодья, а оттуда отправился в Кастилию и стал просить короля пожаловать ему в награду за открытие новой земли титул Аделантадо земли Бимине и губернаторскую власть на этой земле, а заселить ее берется он сам за свой собственный счет; будучи человеком искушенным в таких делах, испросил он разные другие привилегии и льготы, не знаю какие; и все это было ему пожаловано. Возвратился он из Кастилии, осыпанный милостями, в звании Аделантадо и губернатора земли Бимине, которую он назвал также Флоридой, и мы сейчас тоже называем Флоридой, хотя мы зовем этим именем всю землю и все морское побережье от большого мыса, открытого Понсе де Леоном, до земли Бакальяос, иначе называемой Лабрадор, что неподалеку от острова Англии. Вернувшись на остров Сан Хуан, Понсе де Леон набрал необходимых припасов у себя в угодьях и прибыл на этот остров и в этот порт, где снарядил корабли и навербовал людей. Выехал он из этого порта в 512 году и отправился в эту свою Флориду, и собирался вторгнуться в ее пределы, как прежде вторгался на острова; но, наверное, из южной части этого края по всем его землям уже разнеслась молва о набеге, который учинили испанцы с двух упомянутых кораблей, и весть эта всех всполошила; и поэтому жители Бимине стали защищать свою родину, как могли; сражаясь изо всех своих слабых сил жалким своим оружием, в числе первых ранили они стрелою Хуана Понсе, Аделантадо и губернатора. Хоть и не произрастают в тех краях ядовитые травы, но, видно, ранен был Хуан Понсе в такое место, что рана сама по себе оказалась опасной, а потому приказал он всем вернуться на корабли, и покинуть эти края, и везти его на остров Кубу, который был оттуда ближе всех других земель. Прибыв на Кубу, кажется, если я не ошибаюсь, в порт, называемый Принсипе, он в муках скончался; так утратил он жизнь, потерял немало золотых песо, которые, как я уже сказал, он накопил, омрачив или загубив жизнь множества индейцев; при этом и сам он претерпел великие тяготы, совершая плавания в Кастилию и обратно, открывая Флориду, а потом порабощая ее; что же сталось с его душою, того мы не ведаем. Так пошло прахом губернаторство на Флориде и другие замыслы Хуана Понсе де Леона.

В 511 году адмирал дон Дьего Колон, правивший этими островами и землями, решил заселить испанцами Кубу, ибо до той поры о Кубе было известно лишь то, что это остров, земля там хорошая, пищи вдосталь и множество народу. Во второй книге (глава 10) мы уже упоминали о Дьего Веласкесе, которого главный командор поставил во главе своих войск в ту пору, когда испанцы бесчинствовали в провинции Харагуа и смежных с нею; а потом главный командор сделал его своим заместителем и отдал ему в управление пять испанских поселений, основанных в тех местах. Так вот, этот Дьего Веласкес был самым богатым среди старожилов острова Эспаньолы и пользовался среди остальных наибольшим уважением; к тому же он, как было упомянуто, занимал в прошлом весьма почетные должности и был приближенным Аделантадо дона Бартоломе Колона, дяди Адмирала и брата его отца, о чем неоднократно говорилось в первой и второй книгах; по всем этим причинам, когда адмирал дон Дьего Колон вступил в должность губернатора, его выбор пал на Дьего Веласкеса, и он решил поручить заселение Кубы ему, ибо уж если понадобилось заселять какую-либо землю согласно порядку, способу и образу действий, которые были у испанцев в ходу и в обычае при основании их селений, а сказать вернее и по правде, при разорении индейских селений и истреблении самих индейцев, более подходящего человека, чем Дьего Веласкес, найти было невозможно: он как нельзя лучше подходил для этого предприятия. Веласкес был самый богатый из всех, обладал изрядным опытом в кровопролитиях, которые чинил или помог учинить среди злосчастных индейцев, снискал большую любовь со стороны всех испанцев, состоявших у него под началом, ибо нрава был веселого и приветливого и вел речи только о потехах и удовольствиях, как это в обычае среди не слишком благонравных юнцов, хотя в нужный момент умел проявить власть и заставить ей подчиниться; все угодья его находились в Харагуа и смежных с этой провинцией местах, поблизости от гаваней, откуда всего удобнее выехать на Кубу, которую надлежало заселить. Дьего Веласкес был весьма хорош собой, высок ростом, любезен и приветлив, и хотя становился уже тучноват, это пока еще его не портило; он отличался осторожностью и хитростью и, хотя слыл недалеким, сумел далеко пойти.

Когда на этом острове стало известно, что во главе войска, посылаемого на Кубу, встанет Дьего Веласкес, многие испанцы решили поехать вместе с ним — отчасти по вышеперечисленным причинам, а главное, разумеется, потому что все они, сколько их было на этом острове, по воле божией и в наказание за то, что убивали индейцев, жили в нужде и бедности; и награбленное золото не пошло им впрок, ибо господь не допустил, чтобы оно пошло им впрок; все они по уши увязли в долгах и либо не выбирались из тюрьмы, либо жили в постоянном страхе, как бы туда не угодить, и был для них этот остров хуже узилища, а потому, я не сомневаюсь, они пошли бы хоть за турком, лишь бы уехать отсюда и отправиться на новые земли, где они надеялись получить индейцев по репартимьенто. Вообще, так уж повелось, что эти люди вечно перебирались с одних островов на другие и из одной земли в другую, но покидали обжитые места только тогда, когда полностью их разоряли и убивали всех туземцев, а затем, отчаявшись разбогатеть там, ибо, как я уже сказал, не допускал господь, чтобы шли им впрок убийства и грабежи, отправлялись убивать и грабить в другие места. Так, в девятом году они перебрались с этого острова на остров Сан Хуан, и на Ямайку, и на материк под началом Никуэсы и Охеды, а теперь, в одиннадцатом году, отправились с этого острова на Кубу и оттуда в Новую Испанию и другие места, как, если господь того пожелает, будет сказано в дальнейшем. Одним словом, набралось, помнится, человек 300, желающих отправиться в плавание с Дьего Веласкесом на трех или четырех кораблях, и все они собрались в прибрежном селении, которое называлось Сальватьерра де ла Саванна; как уже говорилось выше в книге второй, расположено оно на самой оконечности этого острова.

Но прежде чем приступить к повествованию о странствии и путешествии Дьего Веласкеса и его спутников, нелишне будет поведать о том, что происходило на самом острове Куба. А для этого надо знать, что индейцы с острова Эспаньола, не будучи в силах выносить долее преследования и мучительства испанцев, всякий раз, как им удавалось бежать, бежали в горы, о чем сказано выше, в книге второй, и если бы можно было укрыться в недрах земли, они укрылись бы там. Ближе всего к Кубе селились индейцы провинции Гуахаба: от оконечности этой провинции до оконечности Кубы было всего 18 лиг морем, а потому многие индейцы садились в свои каноэ (то есть лодочки из выдолбленных стволов, о которых мы рассказывали в первой книге) и перебирались на Кубу. Среди прочих перебрался туда один вождь и касик из провинции Гуахаба, звавшийся на своем языке Хатуэй, и вместе с ним люди его племени, все, кто смогли; Хатуэй был человек мужественный и рассудительный; вместе со своими людьми он расположился неподалеку от оконечности острова, у мыса, который на языке индейцев зовется Майей, последний слог долгий, а оттуда, то ли по собственной воле, то ли с согласия местных жителей, скорее всего с их согласия, стали переселяться в этот край, древние и исконные обитатели которого очень походили на жителей островов Юкайос; грехопадение отца нашего Адама словно не коснулось этих созданий, и были они исполнены величайшего простосердечия и величайшей доброты, и чужды пороков, и если бы ведали они истинного бога, быть бы им блаженнейшими из смертных. То были исконные и природные жители Кубы и звались они «сибоней», последний слог долгий; Хатуэй то ли силою, то ли с их согласия взял власть над островом и над всеми ними, но не превратил их в рабов, ибо индейцы обращались с невольниками так же, как со свободными людьми и даже как с собственными детьми; если и была какая-то разница, то очень небольшая; так было почти повсюду в Индиях, кроме Новой Испании, где существовал обычай приносить богам человеческие Жертвы, и в жертву приносились пленники, захваченные во время войн; но на этих островах ничего подобного не случалось. Этот вождь Хатуэй знал нрав испанцев; ведь ему пришлось бежать от их жестокого гнета и, покинув свою родину и владения, он переселился в чужой край; поэтому он всегда был настороже, и его осведомители доносили и сообщали ему обо всем, что творилось на острове Эспаньола, ибо он, по-видимому, опасался, что когда-нибудь испанцы захотят перебраться на Кубу. И в конце концов он, как видно, проведал, что испанцы решили отправиться на Кубу. Проведав об этом, собрал он однажды всех своих соплеменников, в первую очередь воинов, и обратился к ним с речью, и в речи этой напомнил, каким преследованиям подвергли испанцы жителей острова Эспаньола, и сказал: «Ведомо вам, как обошлись с нами христиане, которые отняли у нас земли, отобрали жен и детей, лишили нас владений, закабалили в рабство, перебили наших отцов, братьев, родичей и соседей; такого-то царя, такого-то властителя такой-то провинции и такого-то селения они убили; их подданных и вассалов истребили и уничтожили всех до единого; и если бы мы не спаслись от них бегством, покинув свой край и перебравшись сюда, нас постигла бы та же участь и тот же удел. Ведомо вам, из-за чего и с какой целью подвергают они нас всем этим преследованиям?». Отвечали ему все: «Они поступают так по жестокости и по злобе». И молвил вождь: «Я скажу вам, почему они так поступают — потому что есть у них великое божество, которое они почитают и горячо любят, и сейчас я вам его покажу». При нем была пальмовая корзинка, которая на том языке зовется «хаба», наполненная доверху или частично золотом, и сказал Хатуэй: «Взгляните, вот божество, которому они служат и поклоняются и которого повсюду ищут; они терзают нас, чтобы получить его, из-за него нас преследуют, из-за него погубили наших отцов, и братьев, и все наше племя, и наших соседей, и лишили нас всего, что мы имели, из-за него они ищут нас и не дают нам покоя. Вы уже слышали, что они хотят добраться сюда и домогаются одного — отыскать это свое божество, и дабы найти и получить его, будут всячески мучить нас и преследовать, как раньше мучили и преследовали на прежней нашей земле; а потому, давайте устроим празднество и пляски, чтобы, когда придут христиане, это их божество приказало им не причинять нам зла». Все согласились, что следует устроить празднество и пляски в честь этого божества; тут начали они петь и плясать, пока не устали, ибо таков у них был обычай — плясать, пока не устанут; пение и пляски длились целую ночь, от сумерек до рассвета; они плясали и сопровождали пляски пением, как на острове Эспаньола; собирались вместе по 500–1000 человек, мужчины и женщины, и плясали все вместе, причем никто не нарушал общего лада ни лишним движением, ни взмахом руки, ни шагом; но пляски индейцев Кубы много превосходили пляски индейцев Эспаньолы, ибо пение первых было более приятно для слуха. И вот, после того как они спели и сплясали перед корзиной с золотом, и утомились, Хатуэй снова обратился к ним с речью и сказал: «Так вот, помните, что я вам сказал; а потому не будем держать у себя божество христиан, ибо где бы мы его не спрятали, хотя бы в собственной утробе, они его у нас отнимут; а потому бросим его в воды этой реки, и не узнают христиане, где их божество». Так они и поступили, утопив все золото в реке; позже эта история была рассказана индейцами и стала известна всем нам. Об этом вожде и касике Хатуэе нам доведется еще сказать немало примечательного, о чем поведаем мы в свое время и в подобающем месте.

Перед тем как повести рассказ о прибытии испанцев на остров Куба и об их делах на этом острове, нелишне будет также поведать о величине острова, его местоположении, особенностях и богатствах, а также о нравах и верованиях его исконных жителей, чего мы не сделали, когда говорили в нашей истории об острове Эспаньола; но об этом острове мы очень подробно поведали в нашей «Апологетической истории», а Кубы коснулись только вскользь, и потому подробнее остановимся на ней здесь. Итак, что касается первого, то в длину Куба составит лиг 300 без малого, если вести счет по суше; если же вести счет по морю либо по воздуху, то получится меньше. В ширину составит она лиг 55–60, если отсчитывать от первого восточного мыса, отсекающего примерно треть ее длины, а этот мыс мы называем Майей; далее она становится уже, и оттуда до крайнего западного мыса ширина ее — лиг 20, иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Расположена она в тропике Рака, между 20 (или 20 с половиной) и 21 градусами. Почти вся Куба являет собою долину, покрытую лесами и рощами; от восточного мыса Майей лиг на 30 тянутся высочайшие горы; горы есть и на западе, если миновать примерно две трети острова; есть и посередине Кубы, хотя и не очень высокие. В одной части с юга на север, а в другой с севера на юг текут чудесные реки, богатые рыбой, по большей части гольцами и бешенками, которые заплывают и заходят с моря. Примерно против середины Кубы в море виднеется скопление несчетного множества островков, которые Адмирал, открыв их во время второго своего путешествия, нарек Хардин де ла Рейна, о чем мы рассказывали в первой книге. С северной стороны тоже есть островки, хоть и не так много; эти островки Дьего Веласкес назвал Хардин дель Рей. Почти в середине Кубы берет начало могучая река, текущая к югу меж прекраснейших берегов, которую индейцы называют Кауто, и в реке этой водится великое множество крокодилов, похожих на тех, что водятся в Ниле и повсюду известны; мы же ошибочно зовем их ящерами; возможно, что они подрастают в море, а потом поднимаются вверх по реке; и тем, кто держит путь вдоль Кауто, надобно держать ухо востро, особенно, если ночь застанет их на берегу реки, потому что крокодилы вылезают из воды и ползают по суше, и всякого, кого застанут спящим либо просто врасплох, затаскивают в воду и там убивают и пожирают целиком, без остатка, а при переправе вброд хватают всех людей и лошадей тоже. Крокодилы свирепствуют всюду в этих Индиях, то есть в местах, где они водятся и особенно на суше около южного побережья; в одних местах их меньше, в других больше; они хищники, а потому весьма свирепы. На всех этих четырех островах никаких крокодилов нет и не было, водятся они только на Кубе, да и то лишь в этой реке, у южного побережья, а на севере и в других местах их нет, разве что попадаются они в реке Кумана и других, текущих в южном направлении; там их немало. В былые времена, лет пятьдесят назад, один крокодил объявился на нашем острове, на южном побережье, около поселения Сальватьерра де ла Саванна, которое, как я говорил, находится на оконечности острова; не помню, убили его или нет.

Но вернемся к нашему повествованию. В реках и ручьях было много золота: попадалось золото высокой пробы, за кастельяно которого давали 450 мараведи; попадалось золото более чистое, ценившееся в 470 мараведи; такое золото можно было найти только в горах и в реках, впадающих в бухту Хагуа, как будет рассказано ниже; попадалось и низкопробное золото, ценившееся по дукату за песо, потому что в нем содержалось много меди. Вышеназванный остров Куба, как я уже сказал, очень лесист, так что можно пройти все 300 лиг под сенью деревьев, столь же разнообразных, что и на острове Эспаньола; среди прочих растут там великолепнейшие кедры, благоуханные и медноствольные, толщиной с целого быка; индейцы делали из них большие каноэ, человек на 50–70, чтобы плавать по морю; в прежние времена на Кубе было великое и несчетное множество таких кедров. Растут там деревья вроде сандаловых, названия которых мы не знаем, но если поутру взобраться на какой-нибудь холм, то диву даешься — такое разносится благоухание, словно где-то рядом жгут бесценный сандал; и это благоухание разносится по утрам, на рассвете, поднимаясь вместе с испарениями земли от костров, разожженных индейцами ночью, ибо индейцы ночами всегда жгут костры, не потому, чтобы в тех местах было холодно, а потому, что спят они не в кроватях, как мы, а в гамаках, и оттого зябнут. Есть там деревья, дающие плод, который называется «хагуа»{45}, первый слог долгий; он величиною с телячью почку, и если сорвать этот плод, даже не спелый и не созревший, и положить его дня на три-четыре дозревать в каком-нибудь укромном углу, он весь нальется медвяным соком, и все, что заключено внутри этого плода, вся плоть его, не знаю, как это лучше назвать, не уступит по вкусу самой спелой и медовой груше, а то и вкуснее будет. По всей Кубе растет множество диких виноградных лоз и они дают столько винограду, что в некоторых местах, не отходя в сторону дальше, чем на арбалетный выстрел, можно было бы набрать сто, а то и двести корзин винограду и сделать из него вино, правда, кислое; впрочем, я пробовал такое вино и нашел его не слишком кислым; так вот, если ухаживать за этим виноградом и высадить его на ветерок и на солнышко, он перестал бы быть диким, приобрел бы сладость, а так он растет в лесу среди высоких деревьев, и потому солнце его не греет и ветер не обвевает; и так как Куба насчитывает в длину 300 лиг, и всю ее из конца в конец, как я уже упоминал, можно пройти под сенью деревьев, а в лесах везде растут лозы, то мы потом рассказывали, что нам довелось видеть огромный виноградник, раскинувшийся на 300 лиг. Мы видели лозы, которые в обхват были куда толще человеческого тела, и это не преувеличение, и дивиться тут нечему, ибо и кедры, да и прочие деревья там, как сказано выше, на редкость могучи, потому что земля острова влажная, жирная и плодородная. Климат на Кубе свежее и умереннее, чем на Эспаньоле, и это очень здоровый край. Есть здесь отличные гавани, укромные, безопасные и готовые принять множество судов, словно они для этого и были созданы. Особенно хороши гавани на южном побережье, как например гавань около города Сантьяго, имеющая очертания креста; а гавань Хагуа, думается мне, не имеет равных, наверное, в целом мире. Очертания у нее примерно такие:

Корабли проникают в гавань через узкий проход, длиною около арбалетного выстрела или чуть побольше, если я не запамятовал, а внутри на 10 лиг расстилается водное пространство с тремя островками, и если корабль пришвартовать к любому из этих островов, то он не сдвинется с места, потому что вся просторная, вместительная гавань защищена горами, и корабли находятся в ней словно за четырьмя стенами. Здесь водится такая уйма рыбы, особенно гольцов, что раньше у индейцев в самой морской гавани были устроены тростниковые садки и внутри каждого содержалось и находилось 20, а то и 30, и 50 тысяч гольцов, и ни один из них не мог выбраться на волю, и индейцы доставали их оттуда сетями и брали, каких хотели, а других оставляли, словно в пруду или в бассейне. Хорошие гавани и порты есть и на северном побережье; среди них наилучший и самый удобный — порт Каренас, который теперь называется Гавана; это превосходный порт, он может принять много кораблей, и в Испании, да и в других странах мира мало найдется равных ему портов; расположен он почти на самой оконечности острова, к западу; на 20 лиг восточнее находится порт Матансас, но он не очень закрытый и небезопасный. Порт, называемый Принсипе, тоже очень хороший, он находится почти на середине побережья, а у самой оконечности есть еще один порт, Баракоа, этот похуже; между ними попадаются бухты, где могут стать на якорь небольшие суда. Птиц на этом острове множество, есть здесь голуби, и горлицы, и настоящие куропатки, как в Испании, только они меньше, и мяса у них немного, больше всего на грудке; они водятся только на Кубе, ни на Эспаньоле, ни на других островах их нет. Журавли тоже водятся только на Кубе, но вдали от побережья. Есть здесь и другие птицы, которые не встречаются больше нигде в Индиях, ни на островах, ни на материке; это птицы величиною с журавля и похожи на него с виду; вначале они белы, как белоснежные голуби, а потом мало-помалу начинают розоветь и под конец становятся розовыми до последнего перышка; их красотою стоит полюбоваться. Если бы такие птицы попались индейцам Новой Испании, те высоко бы их ценили, ибо они искуснейшие, не имеющие доныне себе равных нигде в мире мастера на всякие поделки из перьев. Стоит полюбоваться на этих птиц, когда они начинают розоветь; они всегда держатся стаей, по 500 и 1000 птиц вместе, и похожи на стадо овец, меченных красной охрой; обычно они не летают, как журавли, а почти все время стоят в море, погрузив ноги в соленую воду, но так, чтобы вода не доходила до перьев; дело в том, что птицы эти кормятся морскими водорослями или рыбешкой, и воду пьют, наверное, тоже морскую, потому что индейцы, когда держат таких птиц дома, всегда бросают им маниоковый хлеб или иной корм в сосуд с водой и добавляют туда пригоршню соли. Водится на Кубе множество красивейших попугаев; они ярко-зеленые, и только во лбу, над клювом, у них несколько алых перышек, и этим они отличаются от попугаев с острова Эспаньола, потому что у этих последних перышки над клювом белые, а у некоторых словно выщипаны. Эти попугаи начиная с мая месяца и позже, пока они молоденькие, идут в пищу жареными и вареными, и они куда вкуснее, чем дрозды либо другая хорошая дичь в пору лова. Индейцы могли наловить сколько угодно таких попугаев, не упустив ни одного, и делалось это так: какой-нибудь мальчик лет десяти-пятнадцати взбирается на дерево с живым попугаем в руках; на голову попугая он кладет немного соломы или травки и легонько похлопывает его рукой по голове; попугай тотчас начинает издавать жалобные крики; и тут слетаются к дереву все попугаи до единого, сколько их носится в воздухе, а там их целая туча; они садятся на ветки, а мальчик уже держит наготове прутик с тонким шнурком, заканчивающимся петлей; и вот набрасывает он петлю на шею каждого попугая, потому что те не боятся прутика, принимая его за часть дерева; затем мальчик дергает шнурок, подтягивает попугая к себе и, свернув ему шею, бросает вниз; и таким образом он ловит попугаев сколько хочет, пока вся земля под деревом не покроется тушками, и он видит, что больше ему не поднять; и пожелай охотник наловить тысячу или десяток тысяч попугаев, ему это ничего бы не стоило, потому что ни один попугай не улетит с дерева, пока слышатся жалобные крики и клекот привязанного попугая. Есть там птицы, которые летают над самой землей; индейцы называют их биайас, предпоследний слог долгий; индейцы бегали за ними следом и ловили их на лету, либо охотились на них с собаками, если я верно припоминаю; когда этих птиц варят, отвар получается словно с привкусом шафрана; на вкус они очень хороши и заменяли нам фазанов. Еще на этом острове в большом изобилии водилась превосходная дичь, которую индейцы называют «гуаминикинахес», предпоследний слог долгий; они были величиною с комнатную собачонку, очень хороши на вкус и водились там, как я уже сказал, в большом изобилии. Одним таким зверьком можно было накормить двух человек — во всяком случае, двух зверьков хватало на троих; их ловили за ноги и приканчивали дубинкой, а чаще всего на них охотились с собаками, потому что бегали зверьки эти очень неуклюже. После того как наши завели на этом острове свиней, они совсем повывелись, так же как и другой зверек, агути, который с виду напоминал мышь, особенно хвостом. На этом острове водились еще, да наверное водятся и поныне, диковинные змеи, огромные, с толстую человеческую ногу в обхват; они бурого цвета и до того малоподвижны, что лежат кольцом и почти не замечают человека, даже если он на них наступит. Водились там еще игуаны, гады вроде ящериц, пестрые и величиною с собачку-болонку. Наши говорят, что на вкус они не уступят фазанам, но меня никак не могли заставить их отведать. Рыбы на этом острове водится великое и несметное множество по всему побережью; есть там гольцы, и толстолобики, такие же как в Кастилии, и крупные бешенки, и рыбы-иглы, и тьма всякой другой рыбы; но у южного побережья, там, где лежат бесчисленные островки, которые, как я говорил, называются Хардин де ла Рейна, водится тьма черепах, потому что море образует в тех местах множество больших заводей. Эти черепахи ловятся очень легко, они величиною со щит средней величины, а то и с большой, и каждая вместе с мясом, или плотью и жиром, весит обычно четыре арробы, то есть целый кинтал. Они очень хороши на вкус и полезны для здоровья, их жир похож на куриный, он очень желтый, и если его растопить, становится цвета золота. Этот жир очень помогает от проказы, чесотки и тому подобных болезней. Одной черепахой можно накормить человек десять, если не больше. Они откладывают 500–600 яиц вроде куриных, только не в скорлупке, а в тоненькой пленочке; черепахи выходят из воды, откладывают на берегу яйца и зарывают их в песок, солнце и песок согревают яйца, и из каждого вылупляется черепашка, и тотчас все они по природному инстинкту бегут искать море. Ловят их следующим образом: индейцы берут рыбу, которую моряки зовут рыба-прилипала, с добрую крупную сардину величиной, привязывают к ней тоненький шнурок длиной в 30–50 морских саженей и забрасывают в море; рыбка тотчас начинает искать черепаху, и как только найдет, присасывается снизу к панцирю; когда индеец видит, что уже пора, он потихоньку, медленно выбирает свою лесу или шнурок и с такой легкостью подтаскивает по воде черепаху весом в целый кинтал, словно это мелкая тыква; если рыбка-прилипала к чему-нибудь присосется, отодрать ее невозможно, хоть режь на куски. Этим способом ловили так много черепах, что в любое время можно было получить столько мяса, сколько дала бы сотня коров; и к нам нередко приходили 300–400 индейцев и приносили это мясо или рыбу, не знаю, как верней назвать. Для черепах индейцы устраивали такие же садки, как для гольцов: они ставили между островками тростниковые загородки, в которых собиралось до полутора тысяч черепах, и ни одна из них не могла выбраться на волю. Кроме всего перечисленного, на острове повсюду возделывался маниоковый хлеб, и вообще эти места по изобилию пищи и всего необходимого человеку не имели равных во всех этих Индиях.

Теперь, когда мы сообщили все сведения, касающиеся размеров Кубы, ее местоположения и богатств, уместно и своевременно перейти к рассказу о людях, которых мы на этом острове застали. Исконными жителями Кубы были индейцы того же племени, что населяло острова Юкайос, люди простосердечнейшие, миролюбивые, кроткие, не знавшие одежды, помышлявшие не о том, чтобы делать кому-то зло, а, напротив, лишь о том, чтобы делать друг другу добро, как явствует из книги первой, где рассказано, как открыл земли этих индейцев первый Адмирал, который пробыл среди них немало времени. Видимо, лет за пятьдесят или около того, до нашего появления на Кубе, туда стали переселяться индейцы с острова Эспаньола, причем переселение это особенно усилилось после того, как они, исконные его обитатели, стали терпеть от испанцев гнет и мучения; перебравшись на Кубу, они поселились здесь то ли с согласия местных жителей — сибонеев, предпоследний слог долгий, как те себя называли, то ли против их воли, подчинив их, быть может, силою. Как бы то ни было, индейцы, которых мы застали на острове, были примерно такие же, как на острове Эспаньола, за исключением только этих самых сибонеев, отличавшихся большой кротостью и простосердечием. У них были свои цари и повелители, в селениях насчитывалось по 200–300 домов, и в каждом доме множество душ, согласно обычаю этого острова. Между собою все индейцы жили в мире; не припомню, чтобы довелось нам услышать или проведать о каких бы то ни было войнах между властителями. Пищи и всего необходимого для жизни имелось у них вволю, возделанных полей было множество, и все содержались в образцовом порядке, и потому припасами располагали они в избытке, о чем мы свидетельствуем как очевидцы, ибо припасы эти не раз спасали нас от голода. Равным образом я упоминал уже, что в сравнении с плясками и пением жителей Эспаньолы пляски и пение кубинских индейцев были куда искуснее, и приятнее, и благозвучнее по напевам. Что касается их веры, то они ее попросту не имели, потому что не было у них ни храмов, ни идолов, ни жертвоприношений, вообще ничего похожего на идолопоклонство; были у них только жрецы, колдуны либо врачеватели, о существовании которых на острове Эспаньола мы уже упоминали в нашей «Апологетической Истории» и которые, как верили индейцы, общались с демонами, и демоны открывали им свои намерения и отвечали на все вопросы. И чтобы сподобиться таких видений и общения с нечистой силой, готовились эти жрецы следующим образом: постились три-четыре месяца кряду, а то и дольше, и в рот ничего не брали, кроме сока каких-то трав, который поддерживал их ровно настолько, чтобы они не испустили дух и не скончались; после того, претерпев столь великие муки голода, они становились худыми до крайности и изможденными, и тут уж они могли удостоиться и сподобиться этих адских видений и общения с нечистой силой и узнать от нее, благоприятный будет год или нет, не нападут ли на племя болезни, много ли родится детей, выживут ли рожденные и прочие вещи; эти люди считались у индейцев прорицателями, ибо так повелось у всех народов на земле, которые не ведают истинного бога: у них всегда были волхвы, либо жрецы, мужчины и женщины, слывущие оракулами и пифиями, и они вступали в сговор с дьяволом, и дьявол либо вселялся в их тело, либо являлся им в том или ином обличье и отвечал на их вопросы, и они узнавали о грядущих событиях, известных демонам в силу самой их природы или по опыту, как например с какого дня пойдут дожди и тому подобное. И следует знать, что нечистая сила искони тщилась уловить в свои тенета именно язычников, и сделать их главными и непосредственными исполнителями своей воли и при их соучастии обманывать всех прочих; и слуг своих демоны избирали среди тех, кто, как было им ведомо, наиболее явно выказывал склонность к суевериям, и этих людей они всяческими путями соблазняли и переманивали на свою сторону, ибо господь отвратил от них взор свой в наказание за грехи; и затем по молчаливому уговору или по взаимному соглашению демоны заставляли их покориться и подчиниться своей воле, обязуясь, в свой черед, выполнять их желания; и так было во всех языческих племенах. Об этом мы весьма подробно рассказали в нашей «Апологетической Истории», и там мы поведали обо всех уловках, хитростях и коварных приемах, которые пускали в ход демоны, дабы забрать власть над родом людским. Так случилось и с индейцами Эспаньолы и Кубы, не ведающими благодати и света истинного вероучения, равно как и многие другие племена в этом мире; и волхвы их, которые назывались на том языке «бехике», средний слог долгий, сеяли в соплеменниках своими прорицаниями суеверие и идолопоклонство, следы и признаки которого мы в ту пору не заботились выискивать; такие жрецы были и на острове Эспаньоле, о чем поведали мы в вышеупомянутой книге. Эти самые жрецы, или врачеватели, бехике по-индейски, исцеляли дуновением и другими действиями, бормоча сквозь зубы какие-то слова. Испанцы, чуть что, начинают кричать обо всех этих суевериях и об общении индейцев с дьяволом, дабы очернить их, воображая, что суеверие этих людей дает христианам больше права их грабить, угнетать и убивать; и это происходит от великого невежества наших людей, ибо они не знают о слепоте, и заблуждениях, и суевериях, и идолопоклонстве древнего язычества, которого не миновала и Испания; и это невежество у испанцев неизменно усугублялось и усугубляется бесчестным намерением оправдать свои жестокие дела, как будто делам этим можно найти оправдание; а испанцам следовало бы знать и помнить, что всюду, где не слышится слово божие и молчит истинная вера, люди, будь они хоть самые разумные, и просвещенные, и даже христиане, забывают свой долг и развращаются; и опыт показывает, что там, где часто звучат проповеди, люди обычно отличаются добрыми нравами, воздержанностью и добродетельной жизнью, и чем больше проповедей, тем лучше; напротив, там, где проповедь слова божия звучит редко, а то и вовсе никогда, люди отличаются по большей части распущенностью, разнузданностью и испорченностью нравов и мало-помалу становятся равнодушны ко всему духовному, как звери и бесчувственные скоты; и потому господь, вознамерившись лишить какое-то племя своей благости, оставляет его без слова своего и учения, и это — одна из величайших кар господних и один из бичей его, и господь грозит устами пророков своих: Mittam famem in terram, non famem panis, sed audiendi verbum Dei [72] и т. д. А потому тут нечему дивиться, и нечего гнушаться этими людьми, ибо во всех краях, не осененных благодатью и светом истинной веры, поддаются люди грехам и порокам, и в этом нет ничего диковинного, а скорее стоит подивиться, когда мы не находим у язычников ни грехов, ни изъянов.

Жители Кубы знали, что небо и все сущее было некогда создано, и создали все, по их словам, три божества; одно божество явилось с одной стороны, другое — с другой, и прочие бредни; я говорил им, что на самом деле то был истинный бог в трех лицах и т. д. Они хорошо знали о потопе, когда весь мир был залит водой. Старики старше семидесяти лет рассказывали, как один человек, проведав, что не миновать потопа, соорудил большой корабль и укрылся на нем вместе со всем семейством и множеством животных; и он послал за вестями ворона, но ворон не вернулся, прельстившись на падаль; и тогда он послал голубку, и та вернулась с пением и принесла веточку, на которой был лист вроде масличного, но не масличный. Затем этот человек сошел с корабля и сделал вино из дикого винограда, растущего на Кубе, выпил его и опьянел; а у него было два сына, и один рассмеялся и сказал другому: «Давай побьем его», но брат разбранил его и защитил отца; когда же отец проспался и узнал о бесстыдном намерении сына, он проклял его, а другого сына благословил, и плохой сын стал родоначальником индейцев этих земель, почему и нет у них ни плащей, ни камзолов, а от сына, который чтил отца, пошли испанцы, и потому у них есть одежда и лошади. Об этом рассказал одному испанцу по имени Габриэль Кабрера старик-индеец, которому перевалило за семьдесят; Кабрера однажды стал бранить его и обозвал собакой, и старик сказал в ответ: «Почему ты бранишь меня и обзываешь собакой? Разве все мы не братья? Разве не происходите вы от одного из сыновей человека, который соорудил большой корабль, а мы — от другого его сына?». И потом этот индеец повторил свои слова перед многими другими испанцами, когда Кабрера, его хозяин, попросил его об этом, а мне это рассказал сам Кабрера много лет спустя; он был разумным и честным человеком.

Что касается законов и обычаев кубинских индейцев, то законы и обычаи эти держались здесь недолго по той же причине, что и на Эспаньоле, и никто о них ничего не узнал, ни мы, пришедшие на Кубу первыми, ни те испанцы, которые позже опустошили этот остров. Единственно, о чем мы можем судить с наибольшей достоверностью, это о том, что их цари и повелители правили без свода законов, manu regia [73] , подобно тому как римляне в древнейшую пору повиновались не законам, а разумению и воле царя; и индейцы на этом острове тоже, должно быть, управлялись своими царьками, и те правили ими, как велит миролюбие и справедливость, ибо мы застали в их селениях покой и порядок. А когда жители какого-то царства, города или селения живут в мире, довольствуясь собственным достоянием, это ясно и непреложно свидетельствует о том, что в этом царстве, городе или селении существует и соблюдается правосудие, либо люди эти добродетельны по самой своей сути; ведь, как говорит философ {46} , а также св. Августин в «De Civitate Dei» [74] книга II, глава 21, без правосудия люди не могут держаться вместе и прожить долго даже в одном доме. И так как мы видели, что обитатели Эспаньолы, и Кубы, и всех этих Индий живут в селах и больших поселениях вроде городов, мы можем, даже не зная о них ничего, кроме этого, с полным правом заключить, что либо властители их правили ими по справедливости, либо сами они в силу естественной своей природы жили, не обижая и не притесняя ближних. Как мы рассказали в нашей «Апологетической Истории», жители этих четырех островов — Эспаньолы, Кубы, Сан Хуан и Ямайки, а также островов Лукайос не ели человеческого мяса и не знали, что такое противоестественный грех, и воровство, и другие дурные обычаи; в первом до сей поры никто не усомнился; что касается второго, то ни один человек из тех, кто знал этих индейцев и общался с ними, не обвинял их в подобном грехе; и только Овьедо, который осмелился писать о том, чего не знал и не ведал, и о людях, которых отроду не видывал, ложно приписал им этот гнусный порок, сказав, что все они — содомиты, и сделал это с такой легкостью и решительностью, будто сообщал, что цветом кожи эти люди немного темнее и смуглее испанцев. То, что я говорю здесь, — правда, ибо я прожил на этом острове долгие годы, видел его обитателей и знал их, и был знаком с испанцами, как со священнослужителями, так и с мирянами, которые приехали сюда первыми с первым Адмиралом, да и сам отец мой в ту пору прибыл сюда с ним; и никогда ни разу я не слышал, чтобы кто-то обвинил или заподозрил индейцев в таком пороке, так же как не обвиняли и не подозревали в нем наших испанцев; наоборот, я не раз слышал от самих испанцев, которые угнетали индейцев и в конце концов уничтожали их: «О, какие праведники вышли бы из Этих людей, будь они христианами!», ибо наши знали, как добры индейцы от природы и насколько чужды им пороки; и позже я нарочно стал обращать на это внимание и расспрашивал всех, кто мог знать что-то или заподозрить, и мне неизменно отвечали, что ничего подобного и в помине не было. Среди тех, кого я расспрашивал, была одна старуха-индианка из рода касиков и вождей, которая в свое время вышла замуж за одного из первых на этом острове испанцев; во время исповеди мне пришло в голову спросить ее, водился ли за мужчинами острова такой порок и позорный грех до прихода сюда испанцев, и она отвечала: «Падре, ничего подобного не было и быть не могло, не то мы, женщины, разорвали бы мужчин в клочья, и ни один не уцелел бы». Когда мы вступили на Кубу, нам попался только один индеец в женском одеянии, которое называется нагуас и прикрывает тело от пояса до колен, и потому мы заподозрили, что дело нечисто, но точно ничего не узнали, и, может статься, этот человек (и подобные ему, если таковые имелись) по какой-то причине занимался женской работой и потому носил эту одежду, а вовсе не с порочной целью; Гален и Гиппократ рассказывают, что некоторые скифы заболевают особой болезнью, вызванной тем, что они много времени проводят в седле; чтобы излечиться, они делают себе кровопускание из неких вен, в конце концов теряют мужскую силу и, зная за собой этот изъян, меняют платье на женское не с какой-то позорной целью, а потому что начинают заниматься женскими делами, и ремеслами, и работой; то же самое могло случиться на Кубе или в других местах этих Индий, где встречались мужчины в женском одеянии; могли быть на то и другие причины, связанные с обрядами и обычаями индейцев, а отнюдь не какие-то постыдные побуждения. И у Овьедо хватает духу утверждать, что все индейцы с Кубы и с Эспаньолы — содомиты! Думается мне, что где бы ни пребывал ныне Овьедо, не миновать ему расплаты за этот вымысел, и дай боже, чтобы постиг он, за что именно расплачивается; поистине, облыжные возвел он поклепы на жителей этих островов и многих других мест в Индиях, обвинив их в чудовищных грехах и в скотоподобии; ведь стоит ему коснуться в своем повествовании индейцев, он слова сказать не может, не изрыгая хулы, и его поклепы облетели почти весь мир, ибо немало времени прошло с тех пор, как Овьедо дерзнул напечатать свою лживую историю, и мир принял ее на веру, которой не заслуживает писавший, потому что все, сказанное им об индейцах, — по большей части неправда и вымысел; но мир готов чтить любые бредни, какие только сходят с печатного станка, лишь бы там было что-нибудь новенькое и занятное, либо такое, что льстит обычной в миру склонности к стяжательству; к тому же издревле повелось, что всему плохому верят скорее, чем хорошему. Вот если бы на заглавном листе истории Овьедо стояло, что составитель ее — конкистадор и лютый враг индейцев, убивавший их и губивший в рудниках, о чем будет сказано ниже и в чем сам он сознается, то по крайней мере среди людей вдумчивых, и разумных, и добрых христиан его история не пользовалась бы уважением и не внушила бы веры.