Чтение онлайн

После того как обитатели провинции Байямо вернулись в свои дома и вновь обрели покой (вскоре, однако, они лишились и покоя, и безопасности, и самой жизни), Дьего Веласкес, которому доложили об этом, приказал, чтобы Панфило де Нарваэс с сотней солдат — из тех, с которыми он преследовал беглецов, и тех, кто оставался с Грихальвой, — отправился в провинцию Камагуэй и далее, чтобы привести в покорность те края. Пожелал он также, чтобы с Нарваэсом отправился упомянутый ранее клирик Бартоломе де Лас Касас, которому, как я полагаю, написал особо…

Вступили они в провинцию Камагуэй, обширнейшую по территории и населенную множеством туземцев; эти индейцы, по крайней мере в тех селениях, в которых побывали испанцы, питались маниоковым хлебом, дичью, которую они называли гуаминикинахе и разделывали как-то по-своему, а также рыбой там, где можно было ее ловить. Лас Касас, едва прибыв в селение, собирал всех маленьких детей, брал себе в помощь двух-трех испанцев и нескольких говорящих по-испански индейцев, привезенных им с Эспаньолы (некоторых из них он и обучил в свое время испанскому языку), и принимался крестить детей. Так он действовал на Кубе и позднее, и многие из тех, кого крестил он, препоручили себя господу богу, ибо во славу его суждено им было погибнуть, и вовремя получили они крещение, так как уже через несколько месяцев не осталось в живых никого или почти никого из этих детей, как об этом ниже, если на то будет воля господня, мы расскажем. Как бы мирно ни вели себя индейцы в селениях, в которые являлись испанцы, это не избавляло их ни от оскорблений, ни от бесчинств; не довольствуясь тем, что индейцы отдавали им по доброй воле, испанцы отбирали у бедняг часто самое необходимое; а некоторые в своих бесчинствах заходили и дальше, преследуя жен и дочерей индейцев, — в Индиях такое поведение испанцев было обычным. Дабы пресечь это, капитан Нарваэс по совету священника приказал, чтобы после того как священник переселит всех жителей деревни в одну ее половину, освободив вторую для испанцев, никто не смел заходить в ту половину деревни, в которой находятся индейцы. С этой целью священник отправлялся с тремя или четырьмя солдатами вперед и до подхода отряда успевал собрать всех индейцев в одной половине селения, и освободить другую для испанцев. Видя, что делает для них святой отец, как он защищает и восхваляет их, как крестит их детей, индейцы решили, что он пользуется большей властью и уважением, чем остальные испанцы; и по всему острову он завоевал у индейцев огромное уважение и доверие, и почитали они его не менее, чем своих жрецов и колдунов, пророков и знахарей, между которыми не делали особых различий. Благодаря этому доверию и уважению со стороны индейцев, ему не нужно было даже ехать самому впереди отряда. Достаточно было ему послать какого-нибудь индейца с бумажкой, прикрепленной к палке, и попросить гонца сообщить индейцам, что это послание гласит то-то и то-то, скажем, что все должны оставаться на месте и сохранять спокойствие, поскольку никто им не причинит ни зла, ни ущерба; что должны они подготовить пищу для испанцев, а детей своих к крещению; что всем им нужно перебраться в одну половину деревни, — словом все, что следовало им передать; и индейцы более всего боялись рассердить святого отца, если они что-нибудь сделают не так. Индейцы исполняли все охотно и старательно, весьма почитали эти послания и опасались их, ибо видели, что с их помощью им становилось известно происходящее далеко отсюда; многих из них это поражало, и они расценивали это как чудо. Так испанцы побывали в нескольких селениях, лежавших на их пути. Но многие селения оставались в стороне, а жителям их любопытна было посмотреть на новых людей, и в особенности на трех или четырех кобыл, которые наводили ужас на всю округу и весть о которых разнеслась по всему острову; вот почему многие индейцы прибыли в большое селение под названием Каонао в тот день, когда туда должны были вступить испанцы. Утром того дня испанцы остановились отдохнуть и позавтракать в русле пересохшего ручья, где оставались лишь лужицы воды. Зато повсюду здесь валялись камни, пригодные для точки мечей. И вздумали испанцы наточить свои мечи. Покончив с этим делом и позавтракав, они направились по дороге к Каонао. Две или три лиги пути пролегали по безводной равнине, и многих испанцев начала мучить жажда. И тогда индейцы из соседних селений принесли им несколько сосудов из тыквы с водой и кое-какую еду. В Каонао испанцы прибыли в час, когда начинает смеркаться. Здесь их дожидалось множество индейцев, приготовивших для пришельцев разнообразную еду из маниоковой муки и рыбы, так как поблизости от селения протекает река, да и море находится неподалеку отсюда. На маленькой площади собралось около двух тысяч индейцев; усевшись по своему обыкновению на корточки, они в совершеннейшем изумлении рассматривали кобыл. Рядом с площадью находилось большое боио, или жилище, в которое забилось в страхе, не решаясь выйти на площадь, еще 500 индейцев. И когда некоторые из индейцев-слуг, которые прибыли сюда с испанцами (было их не менее 1000 душ, ибо испанцы всегда берут с собой множество слуг, не считая тех кубинских туземцев, которых они пригнали сюда за 50 лиг и более), пытались войти в жилище, им бросали оттуда только что зарезанных кур и кричали «Бери и не входи»; местным жителям уже было известно, что индейцы-слуги быстро перенимают нравы хозяев.

Массовая расправа над стариками, женщинами и детьми.

У испанцев был обычай: один из них, назначенный командиром, распределял между всеми пищу и все полученное от индейцев. И вот, в тот момент, когда капитан и остальные всадники, сидя верхом, и сам святой отец наблюдали за тем, как распределяют хлеб и рыбу, кто-то из испанцев, в которого, я думаю, вселился бес, неожиданно извлек меч, а за ним повытаскивали свои мечи и все остальные, и принялись они потрошить, резать и убивать этих овечек и барашков — мужчин и женщин, детей и стариков, сидевших беззаботно и с удивлением рассматривавших испанцев и их кобыл. Не успел никто и дважды прочесть молитву, как уже ни одного индейца на площади не было в живых. Испанцы ворвались в большое жилище, у дверей которого происходила вся эта бойня, и принялись ножами и мечами разить всех, кто попадал под руку, так что кровь текла ручьями, как-будто забили целое стадо коров. Лишь несколько-индейцев половчее сумели забраться по шестам наверх под крышу, и это спасло их. Незадолго до того как началось побоище, священник покинул площадь и отправился на другую, по соседству, где находилось большое жилище, в котором он должен был поселиться со всеми испанцами. Внутри жилища на земле, отдыхая, лежало около 40 индейцев; все они были родом из этой же провинции, и испанцы заставили их переносить грузы. Случилось так, что пятеро испанцев, которые были здесь вместе со святым отцом, услышав удары мечей и шум побоища, схватились также за мечи и, не видя из-за домов, которые все закрывали, что происходит на площади, вознамерились перебить индейцев, отдыхавших на земле рядом с грузом и пожитками; так собирались испанцы расплатиться с ними за их труды. Движимый гневом, священник бросился им наперерез, чтобы помешать осуществить их намерения, и стал им сурово выговаривать; из уважения к нему испанцы остановились и, оставив в живых этих индейцев, отправились туда, где находились их товарищи. Так что, когда священник, задержавшийся, чтобы спасти жизнь сорока индейцев-носильщиков, появился на площади, перед ним предстало ужасающее зрелище — повсюду валялись горы трупов. Увидев клирика, капитан Нарваэс спросил его: «Как вам нравятся наши испанцы? Смотрите, что они наделали». И потрясенный подобной жестокостью, клирик ответил, глядя на изрубленные тела: «Вы судите себя сами, а им судья — дьявол». Беззаботный Нарваэс за все время, пока происходило побоище, не молвил ни слова, не шевельнул ни пальцем, ни бровью, точно мраморная статуя, а между тем пожелай он, ему ничего не стоило бы, находясь на коне и с копьем в руках, помешать солдатам убить даже десяток индейцев. Покинул его клирик и, стремясь прекратить побоище, отправился вслед за испанцами, которые рыскали под деревьями в поисках все новых жертв и не щадили никого — ни младенца, ни отрока, ни женщин, ни стариков. Несколько испанцев вышли на дорогу к реке, что протекала поблизости, и приканчивали тех индейцев, которые ускользали, израненные, из-под ударов ножей или мечей и из последних сил бежали к реке, надеясь найти там спасение. Свершилось там и еще одно злодеяние, и о нем нельзя умолчать, чтобы всем были ведомы дела, которые творили христиане в здешних краях. Когда священник вошел в большое жилище, где, как я рассказывал, находилось 500 или около того индейцев — во всяком случае, много — он ужаснулся, увидев тела убитых. Клирик заметил, что несколько индейцев забралось под крышу, и крикнул, обращаясь к ним: «Все, все, не бойтесь, больше не будут, больше не будут». Один хорошо сложенный индеец лет 25–30, поверив, что теперь его жизни не грозит опасность, спустился, рыдая, вниз. Между тем священник, влекомый желанием поскорее прекратить побоище, отправился дальше. Едва вышел он из дома, как какой-то испанец, находившийся там, выхватил кривой нож или полумеч и ударил им, просто от нечего делать, индейца в живот так, что у того вывалились все внутренности. Бедняга-индеец, подхватив внутренности руками, выбежал из дома; он столкнулся лицом к лицу со священником. Тот узнал молодого индейца и обратился к нему с несколькими словами об истинной вере, понимая, что ни время, ни муки юноши не позволяют ему вести длинные речи; он сказал индейцу, что если тот пожелает креститься, то отправится жить с богом на небеса; бедняга, рыдая и переживая такие страдания, как будто все тело его было охвачено пламенем, тем не менее согласился, получил крещение и вскоре упал бездыханным на землю, вверив судьбу свою милосердию того, кто его породил и видел жестокость и несправедливость, с какой обращались с ним и другими индейцами. Отправился затем священник в дом и нашел там испанца, который убил этого индейца; в великом гневе и возмущении он покарал его почти так, как должен был наказать его беспечный капитан Нарваэс. (Этот солдат был одним из лучников, прибывших сюда вместе с Нарваэсом, и, по-видимому, еще на Ямайке он набил себе руку в подобных делах). Ужас и страх вызывал вид ран, нанесенных погибшим или умирающим индейцам, ибо дьявол, попутавший испанцев, надоумил их тем утром наточить мечи о точильные камни в русле ручья; так что каждый удар, нанесенный по этим нагим и хрупким телам, разрубал человека до самого пояса. Среди раненых был один, как говорили, брат царя и властителя этой провинции, рослый старик, облик которого свидетельствовал о высоком происхождении; его рассекли ударом меча от плеча до пояса так, что половина его тела осталась в сидячем положении, а вторая лежала рядом, и легкие, кишки и другие внутренности торчали наружу, как будто подвешенные на гвозде. Удивительны были покорность судьбе и прирожденная выдержка этого человека: раненный в субботу, когда случилась эта страшная бойня, он просидел ровно неделю, не съев за это время ни крошки, и только пил все время, потому что кровотечение вызывало сухость во рту. Когда в следующую субботу испанцы покидали селение, он был еще жив и пребывал все в том же состоянии. Священник позднее очень сожалел, что не смазал ему раны черепашьим салом, как он это делал многим другим; это сало быстро затягивало раны и за восемь дней многие из тех, кто не имел колотых ран, благодаря этому салу чуть ли не полностью поправились. Старика же священник не взялся лечить, полагая, что его ранение смертельно. Думаю, что если бы отрубленную часть тела приложили обратно и пришили большой иглой, этот индеец, обладавший такой огромной выдержкой, может быть и выжил бы. Мне неизвестно ничего более о его судьбе, только навряд ли он мог избежать смерти. Всему, что здесь рассказано, я сам был свидетелем и видел все своими глазами, и многое еще опустил ради краткости.

Когда стали допытываться, кто из испанцев первым обнажил меч и каковы были причины этой страшной резни, человек, которого подозревали (и вполне основательно) в этом, не признался и предпочел скрыть свою вину. Но если виновником побоища действительно был тот, кого заподозрили тогда, то да будет вам известно, что позднее его постиг ужасный конец, как и многих из тех, кто здесь, в Индиях, являл подобные же добродетели. Что же касается причины резни, то утверждали, что некоторые индейцы будто бы посматривали на лошадей с явной злобой и это было воспринято как очевидное свидетельство их намерений напасть на испанцев и перебить их; а так как у некоторых индейцев на шее были гирлянды из каких-то рыбок, а в волосах торчали челюсти рыб, называемых рыбой-иглой, то говорили, что индейцы собирались сперва этими иглами поразить лошадей, а затем напасть и на испанцев. А веревки, которыми некоторые из туземцев были, как обычно, опоясаны, будто бы предназначались для того, чтобы вязать наших солдат. На самом же деле ни луков, ни стрел, ни палок, ни чего-либо иного, что могло быть использовано как оружие, никто не видел; и никому и в голову не приходило подозрение, что индейцы принесли с собой какое-нибудь оружие или держали его наготове в одном из домов селения или в лесу; напротив, как я уже говорил, все индейцы были нагие, сидели на корточках и точно невинные агнцы смотрели, не переставая удивляться, на кобыл. И столь же несомненно, что если бы даже к 2 тысячам, которые там, по-видимому, были, прибавилось еще 10 тысяч индейцев, то и в этом случае один Нарваэс на коне всех их перебил бы, как то доказывает случившееся в Байямо, а ведь здесь на площади, кроме Нарваэса, было еще три или четыре всадника с копьями и щитами в руках. Истинную причину резни следовало искать в укоренившихся пороках испанцев, которые и здесь, на острове Эспаньола, и на Кубе часто и без всяких угрызений совести проливали человеческую кровь, ибо рукой их несомненно водил и все действия направлял всегда сам дьявол. После того как по провинции разнеслась весть об этом побоище, ни одной живой души не осталось по всей округе; покинув селения, индейцы устремились к морю и перебрались на островки, которых здесь, вдоль южного побережья Кубы, бесчисленное множество и которые, как я говорил уже, Адмирал назвал Хардин де ла Рейна. И такой страх обуял индейцев, и столь основательны были эти страхи, что не только на островах, а в самой пучине вод готовы они были искать прибежища, лишь бы спастись от людей, которых по справедливости почитали самыми жестокими и бесчеловечными. Покинув селение Каонао, которое они залили потоками человеческой крови, испанцы раскинули лагерь на большой горе, где росла в изобилии юкка, используемая для выпечки маниокового хлеба; каждый испанец выстроил себе хижину с помощью индейцев и индианок, которые находились у него в услужении. Слуги-индейцы были у всех испанцев, — у кого больше, у кого меньше, но в общем редко кто имел меньше восьмидесяти слуг, волей или неволей покинувших свои селения. Индейцы собирали юкку, из которой женщины позднее выпекали хлеб, охотились на дичь, добывали все необходимое. Выше уже говорилось, что и у отца-клирика находилось в услужении несколько индейцев, и все они прислуживали ему не по принуждению, а по доброй воле, зная, что он хорошо обращается с индейцами, пользуется по всему острову уважением за свое покровительство туземцам и что, служа у него, они могут не опасаться испанцев и их зверств. Среди индейцев, слуг священника, был один старик, принадлежавший к роду правителей острова Эспаньола, человек разумный и честный. И на Кубе уже о нем тоже слыхали, как о хорошем человеке и верном слуге священника. Через несколько дней после того, как испанцы обосновались на том утесе или горе, появился там индеец лет двадцати пяти, которого послали в качестве лазутчика его соплеменники, покинувшие свои селения и испытавшие все тяготы скитаний; юноша направился прямо к хижине, в которой жили индейцы — слуги священника, и обратился к старику, которого звали Камачо, сказав ему, что хочет жить у священника и что есть у него младший брат лет пятнадцати или немногим более того и что он хотел бы и его привести к святому отцу. Старик Камачо развеял все его сомнения, как это он умел делать всегда, одобрил его решение и сказал, что священник — человек добрый и будет рад принять к себе в услужение и его самого и его брата, что будут они жить в этой же хижине вместе с ним, Камачо, и остальными слугами, и могут быть уверены, что никто не причинит им никакого зла, и т. д. и т. п. Затем Камачо отправился к священнику и сообщил ему приятные вести, а вести эти, действительно, были хорошими, ибо священник только и желал, чтобы к нему явился кто-либо из местных индейцев, которого можно было бы, приласкав, отправить к остальным беглецам, дабы уговорить их вернуться в свои селения и заверить, что никто более не причинит им зла. Обрадовался известиям священник, полагавший, что из этой встречи можно будет извлечь большую пользу; он приказал позвать индейца, заключил его в объятья, успокоил и сказал, что согласен принять в услужение его вместе с братом и сочтется с ними. Он спросил также об остальных индейцах, где они сейчас, не хотят ли вернуться в свои селения и просил заверить их, что никто не причинит им никакого зла. Юноша ответил, что многие хотят вернуться и что он приведет с собой жителей селения, находящегося поблизости от горы, на которой расположились испанцы; он пообещал вернуться через несколько дней с братом и другими индейцами. Кажется, священник дал юноше рубашку или что-то в этом роде, а старый Камачо нарек его именем Адрианико, — он вообще любил давать христианские имена своим соплеменникам, даже не крещенным. Адрианико покинул лагерь весьма довольный и еще раз подтвердил свое обещание. Но отсутствовал он гораздо дольше, чем рассчитывал; видимо, оказалось затруднительным собрать скитавшихся в одиночку и рассеявшихся на большом пространстве индейцев, так что священник уже и ждать его перестал. Однако Камачо был уверен, что Адрианико вернется. И вот, однажды поздно вечером, когда священник отдыхал, появился Адрианико и с ним его брат и еще около 180 мужчин и женщин, сгрудившихся около хижины словно овцы, со своими жалкими и нищенскими пожитками за спиной; многие из них принесли связки вяленой рыбы в подарок святому отцу и другим испанцам. Когда священник увидел прибывших, он не мог не обрадоваться и одновременно не огорчиться. Его радовало, что исполнялась его тогдашняя мечта — вернуть индейцев в свои жилища, но он не мог вместе с тем не сострадать и не сочувствовать им всем сердцем, видя их кротость, униженность, нищету и усталость; ведь даже если и не вспоминать о гибели их отцов, братьев, детей, родичей и земляков, погубленных столь жестоко и преступно, то нельзя было не сочувствовать индейцам, которые безвинно оказались обреченными на лишения, преследования и скитания на чужбине. Появление индейцев вызвало большую радость и ликование в лагере. Особенно обрадовались Нарваэс и священник; они явили индейцам все знаки мира и дружбы, а затем направили их в жилища, стоявшие поблизости пустыми. Адрианико же и его брат, сущий ангел по виду, остались в жилище священника вместе со старым Камачо, который всем управлял в этом доме и радовался возвращению Адрианико больше всех. Не успели индейцы поселиться в своих домах, как по всей провинции разнеслась весть, что христиане не причиняют никакого зла вернувшимся и были бы рады, если бы в свои селения вернулись и остальные. И индейцы стали возвращаться, быстро позабыв о недавних страхах. Вдумайтесь, однако же, зачем испанцы призывали всех индейцев вернуться в свои жилища, зачем священник приложил столько трудов, чтобы убедить их и уверить в безопасности? Увы, только для того, чтобы понемногу сгубить их на рудниках и прочих работах, как в конце концов и случилось. Конечно, этой цели не ставил перед собой священник, да и другие испанцы не замышляли откровенно губить индейцев, но они стремились заставить их служить себе наподобие скота, считая, что физическое и нравственное здоровье — ничто по сравнению с их собственными интересами, вожделением и выгодами, ради которых можно послать людей и на смерть…

В первой книге мы упоминали о том, что первый Адмирал, открывший эти земли и все Индии, между прочим, приказал построить крепость в Веге, у подножия большого холма, на котором был поставлен крест, и до сих пор почитаемый на этом острове. Стены крепости были глинобитными и деревянными, и немногих испанцев, в ней поселившихся, она защищала от безоружных и нагих индейцев куда более надежно, чем крепость Сальсас — от французов. Но ко времени, к которому относится наш рассказ, эта крепость постепенно превращалась в руины и почти развалилась; дай надобность в ней миновала с тех пор, как в окрестностях повымерли все индейцы. А для защиты от иных врагов, если только эти враги не птицы, от крепости было мало пользы. И тем не менее из года в год кто-либо посылал в Кастилию ходатайство о назначении его комендантом этой крепости, и король, введенный в заблуждение своими чиновниками, ежегодно удовлетворял просьбу и назначал соответствующее жалованье, бросая на ветер или разрешая бросать на ветер деньги из своей казны, без всякой выгоды и пользы для государства. Точно так же ежегодно мы можем наблюдать, как без всякой на то нужды изобретают всякие должности те, кому король более всего доверяет в здешних краях и даже в самой Кастилии; и делают они это лишь ради собственных интересов и прибылей, и ради возвышения своих родов и тех, кто им близок. А ведь это означает, что, забыв о страхе перед богом и королем, они обкрадывают своего монарха; и хуже всего то, что за чин они готовы продаться кому угодно. Вот так было и с той крепостью; разрушенная или почти разрушенная, стоит она в пустыне, ибо с тех пор, как вымерли индейцы, переселились отсюда и испанцы, и по всей Веге не осталось ни одной живой души. И все же права быть ее комендантом добивались у католического государя, и сам он жаловал это право так, как будто речь шла о крепости Фуэнтеррабии. Комендантом крепости был назначен некий Родриго де Альбуркерке, человек уважаемый и по виду благородный; как рассказывали, он приходился близким родственником лиценциату Сапате, который, будучи старейшим в Королевском совете, и благодаря своему уму пользовался, как утверждают, более других членов Совета расположением монарха. Родриго де Альбуркерке прибыл на остров и вступил в управление крепостью, а вернее сказать, ее развалившимися стенами. Но главная его цель была добиться репартимьенто индейцев. Вот почему он пробыл здесь недолго и, скопив некоторую сумму денег, — золото, которое индейцы в поте лица своего добыли ему на рудниках, — он отправился в Кастилию, чтобы вернуться сюда с более высоким назначением; заботы о доме своем и хозяйстве и их преуспеянии он препоручил несчастным индейцам. Прибыв в Кастилию, он принялся хлопотать о деле, ради которого предпринял путешествие, а именно — получить назначение репартидором индейцев; и это был бы первый репартидор — не губернатор, ибо до тех пор обязанности репартимьенто всегда лежали на губернаторе. Если бы от губернатора отняли эти функции, репартидор стал бы с этого времени и на будущие времена полновластным правителем всей провинции и только ему поклонялись бы и только его боялись бы все, и никого бы не интересовали более ни личность губернатора, ни отправляемое им правосудие, ибо только право раздавать или отбирать индейцев могло вызывать уважение, страх и любовь у испанцев в здешних краях. Превосходно понимая это, один ученый и благочестивый доминиканский монах, автор краткого рассуждения о жестокости репартимьенто на этом острове, о котором, если будет на то воля божья, мы еще расскажем ниже, говорил как-то, что испанцы в здешних краях поклоняются двум кумирам, одному — главному, другому — поменьше; и главный кумир — это репартидор индейцев; чтобы умилостивить его и получить индейцев либо сохранить уже полученных, ему вместо жертвоприношений устраивают всяческие церемонии, льстят, лгут и оказывают почести; кумир поменьше — бедняги-индейцы; не их самих, но плоды, добытые их трудом и потом, уважают, любят и боготворят, как зерно, хлеб или вино; и если хотите, совсем не так глупо будет заключить, что до тех пор пока будут добывать золото, в жертву этому металлу будут приносить жизни индейцев, гибнущих на рудниках. Но вернемся к Родриго де Альбуркерке. При посредничестве упомянутого выше лиценциата Сапаты он с легкостью добился от короля назначения репартидором на этот остров, отделения репартимьенто от губернаторских функций и, следовательно, лишения губернатора острова адмирала дона Дьего права репартимьенто. Адмирал воспринял это как оскорбление и позднее требовал восстановления справедливости, хотя в данном случае столь очевидной была несправедливость по отношению к индейцам, что рассуждать о справедливости не пристало ни ему, ни Альбуркерке. Но во всем остальном, что касается привилегий и преимущественных прав на уважение и имущество, которые достойным образом завоевал и заслужил его отец, притязания дона Дьего были несомненно наисправедливейшими. Итак, Родриго де Альбуркерке прибыл на остров в качестве репартидора. Однако вручая ему власть, король оговорил одно условие: осуществляя всеобщее репартимьенто, он должен сообразоваться с мнением старшего казначея Пасамонте. А раньше мы уже говорили, что Пасамонте был человеком весьма разумным, заслужил глубокое уважение и великое доверие со стороны короля, и можно сказать, что в Кастилии управляли всеми здешними землями, заселенными к тому времени испанцами, сообразуясь с его мнением. Говорили мы также, что когда в 1508 году прибыл старший казначей Пасамонте на остров, из бесчисленного множества коренных обитателей в живых оставалось 60 тысяч, включая сюда и стариков, и женщин, и детей; в 1509 году, к моменту прибытия сюда второго Адмирала, дона Дьего, их было 40 тысяч. А когда в 1514 году на остров прибыл репартидор Родриго де Альбуркерке, индейцев насчитывалось едва ли 13–14 тысяч. Из этого нетрудно заключить, с каким усердием убивали и истребляли этих людей испанцы, отправляя их на рудники или на другие предназначенные им работы в бешеной жажде скорого обогащения. Но никому из них не довелось достигнуть цели; напротив, они вечно жаждали золота, и богатство утекало у них из рук; большинство из них умирало, обремененные долгами; многие не покидали тюрем, а иные бежали в горы; те же, кто мог, тайком переправлялись на кораблях в другие части Индий. Несомненно, тем самым господь ясно давал им понять, что их обращение с индейцами беззаконно, несправедливо и жестоко, а все, что приобрели они, полито человеческой кровью…

Итак, прибыв в качестве репартидора на остров, Альбуркерке к прежним преступлениям испанцев в отношении несчастных индейцев добавил новые. Он приказал с величайшей торжественностью объявить всеобщее репартимьенто индейцев острова, как если бы остров был только что открыт и заселен множеством индейцев; распорядился он также посетить и пересчитать всех аборигенов, живущих на острове. Не прошло и нескольких дней с момента, когда начали готовиться к репартимьенто, как распространились слухи, что в беседах с состоятельными испанцами, независимо от того, дожидались ли они репартимьенто или нет, Альбуркерке будто бы заявил, что недавно женился на весьма достойной девице и теперь испытывает нужду в деньгах и что они доставили бы ему величайшее удовольствие, если бы предоставили некоторую сумму взаймы. Так или иначе, он давал понять, что тот, кто желает вообще получить индейцев, либо получить больше, чем другие, к тому же поближе к рудникам и более здоровых и потому способных принести больше дохода, — тот должен ему заплатить. В конце концов, как всегда в подобных случаях, тайное стало явным, и со всех сторон посыпались жалобы на то, что Альбуркерке торговал репартимьенто. Ведь 13 или 14 тысяч индейцев, оставшихся в живых, уже были распределены между многими испанцами, проживавшими на острове, и представляли собой жалкие остатки туземного населения, постоянно истреблявшегося всеми испанцами. Для того чтобы увеличить долю в репартимьенто тех, кому он считал нужным или желал оказать честь, — из любви ли, из милости или потому, что получил за это деньги, — Альбуркерке должен был остальных испанцев, а их оказалось большинство, вообще лишить индейцев. Ясно, что те, кого обделили, подняли страшный шум и провозгласили Альбуркерке извергом рода человеческого, утверждая, что он разорил весь остров. Вот каким образом выглядел документ, который он выдавал при репартимьенто или энкомьенде: «Я, Родриго де Альбуркерке, репартидор касиков и индейцев острова Эспаньола, от имени короля и королевы, наших повелителей, и опираясь на полномочия, которыми наделили меня их величества для осуществления репартимьенто и энкомьенды вышеозначенных касиков, индейцев и их набори{48} между жителями и поселенцами острова, действуя в согласии и сообразуясь в соответствии с приказом их величеств с мнением сеньора Мигеля де Пасамонте, старшего казначея их величеств в здешних землях и на материке, настоящим препоручаю в энкомьенду вам, Нуньо де Гусман, житель города Пуэрто Плата, касика Андреса Гуайбону с его нитайно{49} по прозванию Хуан де Бараона и с 38 лицами, находящимися у них в услужении, из них мужского пола — 22 и женского пола—16; одновременно с указанным касиком препоручаются в энкомьенду 7 престарелых, к труду непригодных, но внесенных в опись; передаются в энкомьенду также 5 малолетних, к труду непригодных, но внесенных в опись; и передаются в энкомьенду сверх того 2 наборы женского пола, которые внесены в опись; имена всех переданных в энкомьенду внесены в книгу дознаний и свидетельств означенного выше города в присутствии судебных и должностных лиц. Вышеозначенных индейцев передаю вам в энкомьенду для того, чтобы вы использовали их в ваших поместьях, на рудниках и в хозяйстве в соответствии с повелениями их величеств и согласно их предписаниям, которые вы обязаны соблюдать во всем и всегда, следуя указаниям, в них содержащимся. И в случае, если королевские предписания будут вами соблюдаться, энкомьенда останется за вами на срок вашей жизни и жизни одного из ваших наследников, сына или дочери, если таковые у вас будут; в противном же случае их величества и я, действуя от их имени, не препоручу вам энкомьенду; и предупреждаю вас, что в случае нарушения вышеуказанных предписаний перечисленные ранее индейцы будут у вас отняты. Во все время, что индейцы будут принадлежать вам и вы будете пользоваться их трудами, ответственность за них лежит не на совести их величеств, а на вашей собственной совести, и вы подпадаете под действие тех мер и наказаний, которые предусмотрены указанными выше предписаниями. Составлено в городе Консепсьон, 7 дня декабря месяца 1514 года. — Родриго де Альбуркерке. — По распоряжению сеньора репартидора, Алонсо де Арсе».

Многое можно было бы сказать по поводу этой энкомьенды и содержания данного документа. Прежде всего оно свидетельствует, как уменьшилось в результате жестокости испанцев население этого несчастного острова, где когда-то проживало около трех миллионов туземцев. Упомянутый в документе касик Гуайбона, как и другие, даже менее значительные правители, имел некогда тысяч 30–40 подданных и 500 нитайно (так называли индейцы своих принципалов, вроде центурионов, декурионов{50} или старейшин, под началом и управлением которых находилось большое число туземцев), а теперь Родриго де Альбуркерке передал его в энкомьенду с одним нитайно и 38 индейцами, несколькими стариками, к труду не способными, но никем от работ не освобождавшимися, и пятью детьми. Хорошо было бы, если бы Альбуркерке спросил у Нуньо де Гусмана отчета о том, сколько подданных этого касика он загубил с той поры, как впервые получил их в энкомьенду, но это отнюдь не тревожило репартидора. Следующее, что обращает на себя внимание, — это приговор членам Королевского совета, приговор, который, сам того не сознавая, произносит Альбуркерке, делая очевидной их жестокость, столь вредоносную и несправедливую по отношению к индейцам; я имею в виду слова Альбуркерке: «Передается вам к энкомьенду касик имя рек (иными словами, царь и полновластный правитель в своих владениях) для того, чтобы вы использовали его и его подданных в ваших поместьях, на рудниках и в хозяйстве…». За какие заслуги Нуньо де Гусман, в недавнем прошлом бедный эскудеро{51}, удостоился того, чтобы ему служил собственной персоной царь и полноправный правитель в своих владениях Гуайбона, который и по крови, и по чести стоит куда выше христианина, если только оставить в стороне принадлежность последнего к христианской религии, да и в этом отношении, пожалуй, касик сравнялся бы с испанцем, если бы ему преподали основы вероучения. Разве только в том превосходит Нуньо де Гусман царя Гуайбону, что у него есть оружие и кони, а у Гуайбоны и его подданных нет ни того, ни другого. Никаких иных оснований и прав не было у эскудеро Нуньо де Гусмана принуждать царя Гуайбону подобно крепостному трудиться в его поместьях, на рудниках и в хозяйстве. Столь же мало доводов, прав и оснований имело осе это репартимьенто, осуществлявшееся на погибель туземцам. И, конечно, члены Королевского совета, люди ученые и за свою ученость почитаемые, уважаемые, чтимые и возвышаемые, не могли не знать всего этого. Третье, что нельзя оставить без оценки, — это издевательский смысл содержащихся в удостоверении слов, звучащих откровенной насмешкой, а именно: «вы обязаны соблюдать предписания их величеств во всем и всегда; в противном же случае их величества и я, действуя от их имени, не препоручу вам энкомьенду; и предупреждаю вас, что в случае нарушения вышеуказанных предписаний, перечисленные ранее индейцы будут у вас отняты». И далее: «Во все время, что индейцы будут принадлежать вам и вы будете пользоваться их трудами, ответственность за них лежит не на совести их величеств, а на вашей собственной совести…» и т. д. Можно ли придумать большее издевательство, более очевидную насмешку, более пагубную ложь или обман? Все эти угрозы значат не более, чем слова для голодного волка, которому передают овечек, говоря: «Смотрите, волк, я вас предупреждаю, что в случае, если вы их съедите, я буду вынужден вас передать собакам, которые разорвут вас на куски». Точно так же и юноше, ослепленному страстью и любовью к девице, можно сколько угодно угрожать последствиями, и он может всячески заверять и клясться, что никогда и не помыслит приблизиться к ней, но попробуйте оставить его в комнате наедине с этой девушкой. Представьте себе, наконец, что некоему безумцу разрешают держать в руках остро отточенный нож и оставляют его в одном помещении с принцами и принцессами, полагая, что их безопасность в достаточной мере гарантирована сделанным ему предупреждением о том, что его ждет немедленная смерть, если он покусится на жизнь присутствующих. Но никакие сравнения не могут сколько-нибудь удовлетворительно объяснить, что означала передача индейцев в энкомьенду испанцам, хотя бы и предупрежденным о законах и наказаниях, о всех мыслимых и немыслимых карах; не было еще случая, чтобы индейцев отобрали у того, о ком было известно, что он убийца туземцев, да и иных наказаний за это не применяли ни разу; один-два случая применения этих наказаний не в счет, — это лишь откровенное издевательство над законом. Даже если бы наказания были самыми суровыми, даже если бы у дверей испанских жилищ повесили бы веревки и предупредили, что за каждого индейца, погибшего от голода или непосильного труда, вздернут на виселицу их хозяина, то и при этих условиях испанцы все равно брали бы в энкомьенду индейцев, и индейцы гибли бы по-прежнему, ибо корысть и алчное стремление к золоту столь велики, что с ними ни в какое сравнение не идут ни голодный волк, ни охваченный любовной страстью юноша, ни даже буйный безумец. Тому подтверждение — все то, что происходило в Индиях.

Пожалуй, самым любопытным в этом документе, вернее сказать, самым убедительным свидетельством его несправедливости, было то, что вина за убийство индейца возлагалась не на их величества, а на убийцу. Как будто короли, вопреки законам природы передававшие свободных индейцев испанцам, даже если бы те и не убивали туземцев (хотя на самом деле их убивали и убивают до сих пор), не были повинны во всех тяжких лишениях, несчастьях и рабстве, которые выпали на долю индейцев. И в Кастилии, и здесь всем было совершенно очевидно, что индейцы, попавшие в руки испанцев, гибли и вымирали, так что королям нет оправдания хотя бы потому, что они и не помышляли об освобождении индейцев. Когда я говорю «короли», то имею в виду членов Королевского совета, на которых ложилась и ложится вся тяжесть вины, поскольку они поддерживали и одобряли столь редкую жестокость после того, как король вручил им право решать эти дела. Так что сам король, вне всякого сомнения, как это я заявлял ранее, неповинен в столь ужасном и тягчайшем грехе.

После того как Родриго де Альбуркерке завершил это отвратительное репартимьенто, многие испанцы лишились индейцев только потому, что увеличилась и округлилась доля тех, кто был угоден репартидору; сочтя себя оскорбленными, обделенные подняли страшный шум и скандал на острове и обратились со своими домогательствами и жалобами на Альбуркерке к кастильским властям, и слух об этом дошел до короля. Но к этому времени сам Альбуркерке прибыл в Кастилию; а поскольку на его стороне был лиценциат Сапата, который, как указывалось выше, занимал ведущее положение в Королевском совете и пользовался неограниченным доверием короля, то Родриго де Альбуркерке был полностью оправдан, а короля даже вынудили подписать несправедливый и противоречащий естественным законам документ, в котором тот полностью одобрял указанное репартимьенто, абсолютной властью, ему принадлежащей, прощал тягчайшие ошибки, совершенные в ходе репартимьенто, и требовал прекратить всякое дальнейшее обсуждение его, как будто абсолютная власть дана королю для того, чтобы идти наперекор закону природы и одобрять либо прощать нарушения этого закона; а ведь отвергать либо устанавливать эти законы не дано даже самому господу, ибо, как говорит апостол Петр, это означало бы для него отрицать самого себя. И тем не менее в подобные и еще более тяжкие (хотя мне и неведомо, что может быть более тяжким) заблуждения заставляют впадать королей иногда их собственные советники, и, как свидетельствует заключительная глава книги Есфирь, на это жаловался еще великий царь Артаксеркс.

Это репартимьенто во многом противоречило законам и основаниям природы; таков, например, коренной порок репартимьенто, заключающийся в том, что ни в чем неповинные и свободные люди обращались в рабов; также противно естественному закону и то, что законные правители превращались в крепостных, как и их вассалы, и безо всякого уважения к их сану обрекались на тяжкие труды; и то, что индейцев продавали или передавали в энкомьенду за деньги, если только правда то, что говорилось на этот счет; и то, что никак не принималось во внимание благо беззащитных индейцев и их передавали не тому, кто мог бы лучше с ними обращаться, а тому, кто был в большей милости, более дружен с репартидором и, может быть, вручил ему большую сумму. И, наконец, если иметь в виду, что по полной слепоте людей того времени (дай-то бог, чтобы в наше время люди не пребывали в прежнем состоянии!) индейцы считались и считаются собственностью испанцев, после того как их однажды передали им, либо после того как, по словам испанцев, весьма этим гордящихся, они заслужили право на получение индейцев тем, что воевали, покоряли, убивали и грабили, то Альбуркерке наносил великое оскорбление тем из испанцев, коих он лишал индейцев ради того лишь, чтобы передать их другим, и поступал по отношению к этим испанцам несправедливо, и неправедно, и вопреки законам природы. Любой разумный человек может без труда обнаружить и иные нарушения закона при осуществлении репартимьенто Альбуркерке.

Раз уж зашла речь о том, как часто королевские советники повинны в величайших заблуждениях королей, то уместно будет рассказать, что именно в это время отец-викарий доминиканского ордена фра Педро де Кордова, о котором мы выше рассказывали, находясь в Кастилии, поставил в известность некоторых священников относительно бед и истребления, которые стали уделом несчастных индейцев. В числе других об этом стало известно некоему клирику по имени Херонимо де Пеньяфьель, человеку, пользовавшемуся большим уважением и влиянием в Испании; вскоре после этого он по делам ордена отправился в Рим и там свиделся с великим магистром ордена {52} Гаэтано. Когда священник поведал Гаэтано о том немногом, что услышал из уст брата Педро де Кордова (и, действительно, речь ведь шла об одном только острове, а, следовательно, и по существу и по числу эти зверства составляли лишь малую толику тех, что свершили испанцы; те, о которых знал Педро де Кордова, можно сказать, были ничто по сравнению с теми бесчисленными злодеяниями, которыми запятнали себя впоследствии испанцы в этой части света), ответствовал Гаэтано: Et tu dubitas regem tuum esse in inferno? [77] О том, что именно эти слова произнес Гаэтано, мне, пишущему эти строки, лично рассказал сам фра Херонимо де Пеньяфьель, в 1517 году бывший настоятель собора святого Павла в Вальядолиде. В то время он писал комментарии к «Secunda secundae» святого Фомы Аквината и решил обличить эти злодеяния в вопросе 66 к главе 8, в которой он нашел материал, подходящий к данному случаю; это позволило ему в немногих словах, подчеркнув, что речь идет не о язычниках, о которых говорится у Святого Фомы, ясно раскрыть, как слепота наша и непонимание проистекают из того, что предавалось и до сих пор предается забвению учение Святого Фомы, истинное и подлинно католическое. Касательно же сказанного Гаэтано, что король, мирившийся со столь жестокими несправедливостями либо дозволивший их, без сомнения заслуживает геенны огненной, то это следует понимать в том смысле, что речь идет не о короле, а о его Совете. Если бы действительно король по доброй воле, не имея советников, приказал испанцам вторгнуться в Индии тем именно способом, каким они осуществили вторжение, и предписал им тот преступный путь злодейств, жестокостей и разорения, который они в этих краях избрали, то вне всякого сомнения, согласно закону божьему, король заслужил бы муки ада, от которых его могло бы избавить лишь покаяние перед смертью. Но ведь на самом деле, как уже неоднократно говорилось выше, король не раз приказывал собрать Совет для обсуждения дел в Индиях, и был готов сам следовать и приказать другим строго следовать решениям, принятым Советом; так что если кому-нибудь и уготованы по этому поводу адские муки, так, конечно, не королю, а членам Королевского совета; они-то обязаны были разбираться в праве, прежде всего в естественном праве, ибо такова их должность и именно потому король удостоил их чести и включил в состав членов Совета, — о чем мы уже говорили. И если бы Гаэтано были известны все предписания короля, он, конечно, по моему глубокому убеждению, извинил бы короля и осудил бы членов его Совета.