Чтение онлайн

С другой стороны, Эймерик проводит четкое различие между теми, кого можно было назвать «простыми» и «еретическими» колдунами. [109] К первым он относит тех, кто занимался хиромантией, астрологией, предсказаниями судьбы и тому подобными вещами; с этими людьми ни инквизиции, ни церковными властям попросту нечего было делать. А вот когда дело касалось поклонения демонам, крещения картинок, использования святых масел для негожих целей, а также использования для колдовства любых предметов, благословленных священнослужителями, тут же возникало подозрение в ереси, и уж тогда инквизиция обращала внимание на колдуна. [110]

Почти до конца XIV века колдовство считалось исключительно делом Церкви. Светская власть не пыталась ни искоренить, ни терпеть его, а дела колдунов передавались светским судам лишь в редких случаях. Но к 1390 году, несмотря на некоторые попытки Пап удержать дела колдунов в пределах обычных церковных дел, мы видим, как показывают документы, светские суды все чаще признают ересь преступлением, и что епископы с инквизиторами переставали вести суды над колдунами. Как замечает мсье Танон:

«У нас есть несколько важных примеров, записанных в журнале регистрации криминальных преступлений, совершенных в Ле Шатле с 1390 по 1393 год, которые были опубликованы мсье Дюпле-Ажье. Больше того, мы видим, что для бедняг, обвиненных в колдовстве, изменение юридической процедуры не принесло облегчения: если епископы и инквизиторы приговаривали их только к тюремному заключению, то светские суды, возглавляемые мэром Парижа, всегда карали их смертью путем сожжения на костре». [111]

Инквизиция никогда не бралась судить обычные моральные проступки или нарушения поведения. Ее деятельность с начала до конца была посвящена преследованию ереси. А ведь ересь включала в себя множество грехов и вела ко всевозможным извращениям христианского морального кодекса – взять только части альбигойского учения в отношении брака и военной службы, потреблении мясных продуктов и повиновении конституционным властям. Соответственно некоторые общие правонарушения, не имеющие очевидной связи с еретическим верованием, могли при более тщательном рассмотрении оказаться результатом извращенного морального учения, а значит, ереси. Так, инквизиторов вроде бы не волновало ростовщичество. Однако если ростовщик заявлял, что не считает ростовщичество грехом, его могли заподозрить в ереси. Правда, Александр IV заявил, что инквизиторы вообще не должны заниматься делами ростовщиков, и что эти дела следует рассматривать только епископам. Однако несколько Пап, живущих после него, постановили считать еретиками тех, кто утверждал, будто ростовщичество – это не грех.

Сексуальные нарушения и такие проступки как, например, бигамия, разумеется, не касались Святой палаты. Однако если и в этом случае становилось известно, что подобные вещи проводились при отрицании церковных правил и устоев, или если их не считали греховными, людей, виновных в них, начинали подозревать в ереси, а потому их делом занимался инквизитор. К примеру, в Италии Святая палата осудила священника, который взял себе любовницу, – и не потому, что он нарушил церковный обет, а потому, что вообразил, что, надев одеяния священника, избавился от всех грехов. Разумеется, подобные нарушения, совершаемые священниками, не оставались незамеченными и безнаказанными. Но до тех пор, пока в их деяниях не начинали подозревать ересь, Святая палата не имела к ним отношения.

Большую озабоченность вызывала у Святой палаты необходимость искать и уничтожать еретические книги, недозволенные переводы Писания и, вообще, вся пропаганда, направленная против веры. Тот факт, что до наших дней сохранились лишь несколько книг, касающихся еретических культов, ритуалов и инструкций, позволяет предположить, что историки видели еретиков в ложном свете. Нам говорится, что это всего лишь еще один пример того, что дьявол черен, потому что на самом деле все книги написал Господь. Мы, конечно же, знаем, что в большинстве своем сохранившиеся книги написаны людьми, которые были враждебны к еретикам и считали их присутствие на этой земле недопустимым. С точки зрения современного историка, остается лишь сожалеть, что усилия инквизиторов, направленные на уничтожение еретических книг, были такими успешными. Мы слышали об одном богатом и образованном дворянине, маркизе Монферране, который был большим любителем книг и собрал целую библиотеку катарской литературы. Когда он тяжело заболел, его посетили несколько доминиканцев, которым он рассказал о своем хобби, уверив их при этом, что читал эти книги просто из интереса. Для того чтобы продемонстрировать свое презрение к их содержанию, сообщил доминиканцам маркиз, он всегда вставал на ящик с этими книгами, когда одевался. Однако его заверения не убедили инквизиторов: книги были изъяты у маркиза и сожжены в его присутствии.

В 1319 году в Тулузе Бернар Гуи устроил казнь множеству собранных им еврейских книг. Две телеги книг – в основном, похоже, это были копии Талмуда – были протащены через весь город в сопровождении глашатаев, представителей герцогского суда и при большом стечении народа сожжены. Было бы нетрудно привести множество подобных примеров.

Сейчас мы подытожим нашу дискуссию об обычном ходе событий, происходивших после того, как инквизитор приезжал в район, где жили еретики. Проводилась торжественная церемония «Edit de foi», и объявлялось о времени милости. Верующим, верным приверженцам Церкви, приказывалось дать инквизитору полную информацию обо всех еретиках, известных им. Еретиков торопили признаться в своих ошибках и, обратившись к инквизитору, как к отцу-исповеднику, попросить его об епитимье и искать пути воссоединения с Церковью.

После этого объявления инквизитор обычно бывал чрезвычайно занят. С одной стороны, он обычно получал множество добровольных признаний в ереси. Бернар Гуи утверждал, что «время милости» было весьма продуктивно, потому что в эти дни очень много людей каялись в своих прегрешениях. Этим еретикам нечего было бояться – они приходили к инквизитору с покаянием, в состоянии покорности – истинной или показной – и их признание вины расценивалось просто как покаяние. В случаях «тайной» ереси, когда кающийся просто «играл» с ересью от любопытства и не собирался компрометировать себя словами или действиями, он получал обычную каноническую епитимью. В более серьезных случаях инквизитор мог приказать кающемуся отправиться в короткое паломничество; часто к этому наказанию добавлялся пост и наказ строго соблюдать церковные обряды. Его ни при каких обстоятельствах не могли приговорить к тюремному заключению, а уж тем более к светскому суду. Инквизиция была в первую очередь институтом покаяния, а не карательным судом, так что добровольно раскаявшийся еретик получал обычную епитимью.

Тем временем к инквизитору тянулась вереница людей с ничем не подкрепленными заявлениями на подозреваемых в ереси. Эти люди часто бывали дома у известных еретиков или их видели выходящими с их собраний. Других обвиняли в том, что они часто вслух произносили положения еретических доктрин. Третьи внезапно начинали вести аскетический образ жизни и так далее. Трудно сдержать дрожь, когда представляешь, что доносы инквизитору часто составлялись самыми близкими людьми подозреваемых – жены иногда доносили на своих мужей, сыновья на отцов, а матери – на собственных детей. Потому что непременным условием воссоединения с Церковью для кающихся было дать наиболее полную информацию об их недавних соратниках. Вся машина была безжалостной и неразборчивой в средствах; здесь было не до галантности и не до чувств. Понятно, что это было время не для полумер. Нельзя было оставить ни малейшей лазейки, сквозь которую еретику удалось бы ускользнуть от покаяния. Без сомнения, инквизиторы лучше нас выполняли свою работу – это особенно хорошо видно через шесть веков; нам стоит признать, что применяемые инквизиторами методы были необходимыми для успешного выполнения стоявших перед ними задач. «Трибунал, – говорит мистер Турбервиль, – давал узнику все возможности избежать неприятных последствий его диффамации, причем перед ним открывался только один путь – путь признания, покаяния и восстановления в церковных правах». [112] Иного пути и выбора у него не было.

Принимались, например, свидетельства лиц, которым не позволялось давать свидетельские показания на светских судах. Преступники, еретики, отреченные от Церкви и пользующиеся дурной славой люди могли предстать в качестве свидетелей. Похоже, не существовало каких-то ограничений, касающихся того, кто мог стать свидетелем. Но известно об одном – исключительном, надо заметить, случае, – когда ребенок в возрасте десяти лет, живущий в Монцегуре, выступил свидетелем против шести членов собственной семьи и еще против нескольких других людей. Что касается случаев, когда еретики свидетельствовали один против другого, Фридрих II постановил, чтобы они не выступали в судах, и поначалу инквизиция следовала этому постановлению. Но в 1261 году Александр IV отменил этот запрет, и свидетельства еретиков стали признаваться в судах.

Ни один еретик не мог быть осужден, если против него не было двух похожих, подкрепляющих друг друга, свидетельских показаний. Сам по себе донос не имел силы. Инквизитор Гай Фулк в неофициальной записке советовал, чтобы свидетелей было как минимум два, а если они выступали против добропорядочного человека, не замеченного прежде в ереси, то их должно было быть больше. Эймерик придерживался того же мнения. Однако, судя по всему, инквизиторы чаще всего довольствовались показаниями именно двух свидетелей.

Перемещение poena talionis к ложному обвинению вместе с концентрацией всей юридической власти в руках одного человека, инквизитора, не могло не привести к тому, что инквизиция оказалась открытой для ложных свидетелей. Методы суда представляли из себя, по сути, форму дуэли между обвиняемым и инквизитором; обычные рычаги правосудия, нелюбимые инквизиторами из-за их тяжеловесности, могли сыграть роль мощной гарантии против ложных свидетелей и клеветы. Эймерик обращает внимание на то, какие злоупотребления могли породить лживые свидетельства, однако замечает, что их должны были непременно заметить при тщательном рассмотрении дела и допросе всех свидетелей. Надо отдать Святой палате должное: с самого начала она обращалась с ложными свидетелями с необходимой суровостью. Поскольку светская власть не могла дать никаких гарантий в таких делах, их отдавали на отработку обычной машине покаяния, которая заботилась о том, чтобы еретик признал свою вину, получил епитимью и воссоединился с Церковью. Для ложных свидетелей милости не было – их наказывали тюремным, часто пожизненным заключением. Только в Лангедоке в период между декабрем 1328 года и сентябрем 1329 года, как заметил Леа, было вынесено шестнадцать приговоров по ложным свидетельствам. Годом или двумя годами позже инквизитор Каркассонский обнаружил целый заговор, направленный на то, чтобы обвинить невинного человека. Выявив пятерых ложных свидетелей, он приговорил их к пожизненному заключению. Наконец, в 1518 году Папа Лев X издал указ, согласно которому инквизиция должна была передавать дела ложных свидетелей в руки светских судов, где с ними должны были обращаться, как с покаявшимися, но вернувшимися к своей вере еретиками.