Чтение онлайн

Большое количество необходимых реформ было внедрено в систему инквизиторских тюрем Папой Клементом V. Дачные выступления Бернара Делисье вызвали целый шторм враждебности против церковных властей Лангедока, в ответ на что инквизиция начала яростную кампанию против ереси. В 1306 году члены монашеских орденов двух религиозных домов написали Папе, торопя его вмешаться в это дело; тем временем консулы Альби и Корда официально пожаловались на поведение инквизиторов и Бернара де Кастане, епископа Альби. Было установлено, что множество невинных людей арестовали и посадили в тюрьму, что пытки к арестованным применяли без ограничений и что условия содержания людей в тюрьмах были отвратительными. Несколько человек так ослабли от нехватки пищи и пыток, что их сердца не выдержали и они умерли.

Папа Римский назначил комиссию, возглавляемую кардиналами Тейефером де ла Шапель и Беренгаром Фредолом. Они должны были поехать в Лангедок, чтобы провести полное расследование. Кардиналы имели право призвать к себе на допрос епископа и инквизиторов, посещать тюрьмы, приостанавливать судебные заседания, позаботиться о том, чтобы все ошибки были немедленно исправлены и своевременно сообщать обо всем происходящем в Рим. Изучив состояние дел, папские легаты прогнали нескольких тюремщиков, приказали, чтобы узников больше не содержали в кандалах и чтобы людей немедленно вывели из подземных камер. Все узники должны были иметь возможность регулярно передвигаться в пределах здания тюрьмы; использовать подземные камеры вообще запрещалось. Следует заметить, что лишь после 1550 года последняя мера была взята на вооружение законодательной системой Франции.

Результаты папского расследования были опубликованы в важной булле «Multorum Querela», которая была обнародована на Церковном соборе в Вене в 1311 году. Булла строго запрещала сотрудничество официальных лиц Святой палаты и местных епископов во всем, что касалось преследования ереси. Инквизитор не мог передать кого-то в руки светского правосудия, не мог назначить наказание в виде munis strictus, a также применять к обвиняемому пытки без разрешения епископа. Доступ в тюрьмы был открыт. Епископ должен был назначать одного тюремщика, а инквизитор – другого, и каждый должен был иметь свои ключи. Учитывая все это, можно сказать, что это была весьма действенная, справедливая реформа, «подрезающая крылья» инквизитору. Бернар Гуи был недоволен этими новыми правилами; он заявлял, что они мешают работе Святой палаты и что Папа Римский забыл о своей обычной мудрости, отдавая распоряжение внести их в буллу. В некотором смысле это утверждение верно. Реформы Клемента, какими они были известны в истории, существенно сократили свободу инквизиторов, однако говорить об их мудрости не приходится. Если бы все инквизиторы были такими же способными и честными, как Бернар Гуи, то ничего предосудительного в старом режиме и не было бы. Таким людям можно было бы довериться во всем: они смогли бы блюсти справедливость, но не забывали бы одновременно и о милосердии. Однако это было совсем не так. Существовали ужасающие злоупотребления властью и допустить их продолжения было невозможно. В этом и была цель реформ Папы Клемента. Доктор, нравилось ему это или нет, хотел он этого или нет, должен был выслушивать и «второе мнение».

Думаю, читателю понятно, что в Средние века к тюремному заключению относились совсем иначе, чем сейчас. Это было относительно новой вещью, шедшей от монахов и служащей для того, чтобы добиться раскаяния. Так, если узник пытался убежать из инквизиторской тюрьмы, к его бегству относились не как к желанию избежать справедливого суда, а как к добровольному отказу от любящего наказания Церкви – акт преступной неблагодарности! Для нас подобные вещи кажутся смехотворными и совершенно фантастическими. Однако так относились к подобным наказаниям судьи, а, судя по епитимье, можно в некоторой степени понять, почему узники так редко пытались сбежать из тюрьмы. Дело, должно быть, было не только в бдительности суровых стражников и в мощи толстых стен темницы. Большинство стражников легко поддавались коррупции; узники, осужденные к munis largus, большую часть времени проводили вместе и имели бесчисленные возможности составить план побега. Однако это происходило крайне редко.

Далее мы должны обсудить влияние установившегося монашества. Когда членов религиозного ордена обвиняли в ереси, их обычно приговаривали к murus strictis-simus – суровому заключению в кандалах на хлебе и воде. Такой была судьба монаха-картезианца из монастыря Болье в Каркассонском приходе. Его обвинили как духовного францисканца и приказали запереть в камере до конца жизни. Теперь понятно, что от священнослужителей требовали соблюдения суровой дисциплины и что ересь для священнослужителя была куда большим грехом, чем для светского человека. И, естественно, наказание за нее было более суровым. Но в конце концов, что munis largus могло значить для монаха? Как можно было приговорить такого человека к тюремному заключению, когда вся его жизнь была сплошным заключением? Разве профессия монаха не была добровольным тюремным заключением? Правда, сам он так к монашеству, разумеется, не относился; правда, что высокие идеалы монашеской жизни были не для обычных светских людей. И все же существовала определенная атмосфера, окружавшая саму идею монашеского затворничества. В наше время тюремное заключение рассматривают в первую очередь как потерю личной свободы, прекращение всего, что делает нашу жизнь стоящей; инстинкт, говорящий нам о ценности свободы, вполне естествен. Однако в Средние века к таким вещам относились иначе. Многие монашеские ордена, члены которых, как известно, были веселыми людьми, жили по правилам, куда более суровым, чем те, что диктовало murus largus. Так что одиночество и полное уединение были намеренными. К тюремному заключению относились негативно лишь потому, что оно ограничивало личную свободу, и в то же время положительно, потому что оно помогало духовному выздоровлению.

И все же, сказав это, я вынужден признать, что записи о заключении в инквизиторских тюрьмах весьма постыдны. Впрочем, хоть большинство обвиняемых подвергались murus largus, а ложные свидетели и другие – murus strictus, мы можем сказать, что они заслуживали того, что получили. К тому же очень многих узников выпускали из тюрьмы за хорошее поведение, так что весьма спорен тот факт, что послабление в исполнении наказания получали лишь те, кто был приговорен к самой строгой каре. Однако между идеальным и реальным была огромная пропасть. Длялюдей Средневековья было характерно ставить перед собой высокие цели, а те, кто высоко поднимается, обычно падают дольше. Теория тюремного заключения, предлагаемая инквизицией, с ее высокими идеями покаяния и духовного возрождения, по силе сравнима лишь с тем, что Осборн Тейлор называет «запятнанной реальностью».

В книге уже указывалось, что в теории не существовало разницы между епитимьей, наложенной инквизицией или обычным исповедником. Даже тюремное заключение долгое время играло роль покаяния перед Церковью; на протяжении Средних веков епископы могли сажать людей в тюрьму почти с теми же целями, с какими это делали инквизиторы. На практике единственным наказанием, которое назначала только инквизиция, было ношение крестов.

Вероятно, эта форма епитимьи была придумана святым Домиником. Во всяком случае, первое упоминание об этом наказании появилось в формуле, по которой святой воссоединил с Церковью бывшего еретика Понса Роджера. [141] Согласно епитимье, кающийся должен был исполнять множество религиозных обрядов и держать много постов; в дополнение к этому он должен был носить на одежде два маленьких креста, пришитых по обеим сторонам груди. Трудно поверить, что святой Доминик рассматривал кресты как знак деградации. А если это так, если сама идея того, что крест будет напоминать грешнику о его прошлом грехе, крест должен был стать последним символом его выбора. В то время кресты на одежде носили только крестоносцы и члены военных орденов. Крест был знаком Христа, знаком чести, а не бесчестья. Ясно, что с точки зрения святого Доминика, раскаявшийся грешник должен был носить крест в знак триумфа, напоминая ему, с одной стороны, о совершенных им прегрешениях, а с другой, объявляя верующим о том, что заблудшая овечка вернулась в стадо.

Однако в истории есть несколько святых Домиников. А потому в глазах Церкви и государства, объединенные в ненависти к ереси, они изменили отношение к ношению крестов. Когда о них впервые появляется упоминание в записях Святой палаты, становится понятно, почему к ним относились как к знакам деградации. Для Бернара Гуи ношение крестов было близко тюремному заключению, как принадлежавшее к категории poenitentiae confusibiles – унижающая епитимья. Кстати, мы уже указывали на то, что он назначал это наказание в 143 случаях.Больше того, исследование инквизиторских записей явственно показывает, что ношение крестов рассматривалось как наиболее суровое наказание, к которому могла приговорить инквизиция (кроме тюремного заключения). Лишь самые большие прегрешения карались подобным образом. Даже самое долгое, тяжелое паломничество считалось менее суровой карой. Так, 5 октября 1251 года инквизитор Каркассона освободил нескольких грешников от епитимьи в виде ношения крестов и вместо этого назначил им покаяние в виде паломничества; «…эти люди должны были отправиться за моря (т. е. на Святую землю) первым же кораблем, шедшим в те края». [142]

Святой Доминик велел Понсу Роджеру носить два «маленьких креста» – cruses parvulae, – пришитыми к одежде. В 1229 году Церковный собор в Тулузе официально признал практику наказания таким образом обращенных еретиков. Святой Доминик особо отметил, что кресты должны быть иного цвета, чем одежда, и что их следует носить по обеим сторонам груди. Таким образом, следует предположить, что они не были очень большими. Однако в 1243 году Церковный собор в Нарбонне специально оговорил их размеры. Ясно, что к этому времени кресты расценивались как знак прегрешения и ничего больше. Собор постановил, чтобы в будущем кресты носили сзади и впереди; один следовало укрепить на груди, другой – между лопатками. Кресты следовало пришивать на верхнюю одежду, и они должны были быть желтого цвета. Вертикальная часть креста должна была быть в две с половиной ладони в длину, горизонтальная – в две ладони, половинки креста должны были быть в три пальца шириной. Дальше, «хороший» еретик, которого по какой-то причине не приговорили к тюремному заключению, должен был носить три креста – третий надлежало прикреплять на шляпу, и на вуаль – женщине. Этот декрет был принят на Церковном соборе 1246 года в Безьере, который также постановил, что те еретики, которые намеренно солгали или скрыли правду от инквизиторов, должны носить специальные кресты с двумя поперечными полосками.

Идея подобным образом отмечать осужденных получила широкое развитие у инквизиторов. Ложные свидетели носили на одежде красные полосы, символизирующие языки. Те, кто был уличен в занятиях черной магией или в увлечении оккультными науками, что влекло за собой профанацию всего святого, носили пришитыми к одежде желтые диски, символизирующие Святой Дух. Колдунам, идолопоклонникам и почитателям дьявола надлежало носить на одежде гротескные фигуры, напоминающие горгульи на соборах. Вероятно, все это было каким-то образом связано со средневековой страстью к геральдике и символике. Это был век униформ, эмблем и, если можно так выразиться, клейм. Тогда существовали униформы для членов религиозных орденов (доспехи рыцарей); львы святого Марка также ассоциировались со Средневековьем, как орлы с имперским Римом. В некоторые периоды Средневековья евреям предписывалось носить на груди желтые круги. Во время «Черной смерти» кочующие банды флагеллантов, или братьев Креста, ходили строем со знаменами, зажженными восковыми свечами и на их одежде спереди, сзади и на капюшонах были пришиты алые кресты в знак принадлежности к ордену. В XVII веке царь Петр Великий приказал членам схизматических сект носить подобные кресты на спине. В наше время мы можем увидеть такие же знаки огненного креста на балахонах Ку-клукс-клана и на одежде заключенных, причем некоторые носят их добровольно, а другим это предписывается законом. Многие писатели обратили внимание на интересное возрождение геральдики во время войны, когда в Британской армии подобными знаками отмечались дивизии и бригады.