Чтение онлайн

Открытие Суэцкого канала. Западноевропейская гравюра XIX в.

Сходные явления наблюдались повсеместно. В 1881 г. в Тунисе Франция проводила практически ту же самую политику, что и Великобритания в Египте. Единственное отличие состояло том, что в Тунисе местная элита пыталась сама встать на путь модернизации. В Османской империи, которая была гораздо лучше Египта подготовлена к реформам, однако также пережила сходный период банкротства по внешнему долгу, в 1876 году реформаторы попыталась ввести конституцию. Однако Запад помог султану Абдул-Хамиду подавить их движение и использовал все современные достижения, чтобы утвердить репрессивный деспотизм, существовавший на западные деньги под западным финансовым контролем, но отрицавший любые либеральные реформы по образцу Кромера.

Таким образом, после поражения первых попыток реформ, которое в некоторой степени им нанесли «снизу», национализм начали рассматривать как способ собрать все доступные силы общества, чтобы создать нации, способные независимо встать в современном мире на один уровень с европейскими нациями. На Западе в своей наиболее развитой форме национализм возник в эпоху Французской революции, когда французы научились действовать как «вооруженный народ», почувствовали себя не нормандцами, гасконцами или бургундцами, первым, вторым или третьем сословием, но равными гражданами общей родины, которые разделяют все ее радости и горести. Именно благодаря такому национализму европейские страны смогли не только избавиться от французского империализма, но и создать современные техникализированные институты, которые были основаны во Франции во времена Наполеона и затем скопированы в остальных государствах. В мусульманских странах реформаторы постепенно начали сознавать, что патриотизма отдельно взятой личности недостаточно, необходимо было построить нацию, которая бы прониклась подлинно патриотическим духом. Только при этом условии безличные эффективные институты массового общества смогут пробить себе дорогу в запутанном лабиринте личной и племенной лояльности, которые разделяли население и становились главным препятствием на пути реформ. Люди должны научиться воспринимать себя в первую очередь как египтян, связанных общим египетским происхождением, или как османов, иранцев, индусов, а все другие социальные градации должны рассматриваться лишь в контексте нации как единого целого.

Однако здесь возникла еще одна проблема. Мы говорим о египтянах, иранцах, индусах, но как могут идентифицировать себя, например, жители Османской империи? Является ли египтянин или христианин османом? Может ли мусульманин быть еще кем-либо, кроме как мусульманином; и разве не копты являются единственными настоящими египтянами? Что такое Индия и кто такие «индусы»? Эти понятия ввели в обиход британцы, а для местных жителей они лишены всякого смысла. Что такое Иран? — результат завоевания Каджаров, но являются ли иранцами тюрки азери, и что делать с персами в Герате, которые подчиняются Кабулу? Таким образом, впервые на страницах этой книги мы имеем дело не с отдельными этническими группами, а с целыми нациями, и говорим не об этнических, а о национальных чувствах. Так что же такое нация? В основе нации как носителя современных институтов могут лежать любые факторы, определяющие историческую судьбу большой группы людей, — общая правящая династия (Османы?), религиозные верования (шииты?), язык (арабские диалекты?) и даже общий для всех завоеватель (англичане?). В нашем случае, однако, все эти критерии не срабатывают. Шииты, например, проживали не только в Каджарском Иране, но и в Османской империи и разговаривали на диалектах арабского. Исторически случайное объединение под властью одного правителя на независимой территории или даже под управлением европейцев могло дать толчок национальному самоопределению, но в таких случайностях сложно найти почву для требуемого всеобщего воодушевления, если только не возникает необходимости совместно вести борьбу. В последущие десятилетия именно поиски эффективной основы для национальной самоидентификации занимали ведущие умы на фоне развернувшейся борьбы за модернизацию: для того чтобы черты техникализированного строя пропитали всю ткань общества, национальная идентификация была жизненно необходима.

Модернизация в полном смысле этого слова включает в себя три взаимосвязанных аспекта. Требовалось провести вестернизацию: новые формы адаптируются в том виде, в котором они сформированы на Западе не потому, что нет времени разрабатывать новые, но из-за того, что техникализированное общество распространилось по всему миру, что предусматривало установление единообразия. Западным обществам были присущи сильные национальные чувства, поэтому «вестернизация» автоматически предусматривала развитие национализма. Модернизация не являлась просто «вестернизацией» и не предусматривала слепого копирования: в основе современного духа лежала жажда открытий, предпринимательская инициатива и авантюризм, без которых подобное копирование было бы шагом назад. Новые нации должны были изыскать ресурсы для создания собственного общества, что, однако, также требовало развития национальных чувств. Наконец, модернизация требовала своего рода революции, отрешения от власти тех правящих классов общества, которым были выгодны существующие отношения зависимости от Запада и которые бы сопротивлялись любым попыткам их изменить; кроме того, если революция хочет победить, она прежде всего призывает к национальной солидарности.

В последние десятилетия XIX столетия влияние национализма в главных мусульманских центрах постоянно росло, и после 1905 года он стал доминирующим фактором политического развития. Поначалу, однако, националистическое движение по своей мощи не могло сравниться с империализмом. После 1880 года ведущие европейские державы стремились включить в сферу своего влияния даже самые отдаленные регионы, в том числе и такие страны, которые не принимали участия в международной торговле до начала Технической эпохи. В частности, территории южнее Сахары, на которых проживало как мусульманское, так и немусульманское население и которые оставались относительно нетронутыми, теперь интенсивно делились на зоны влияния.

Здесь европейцы вошли в контакт с различными реформистскими движениями, которые появились в конце XVIII века и теперь набирали силу. Заметим, что среди реформаторов-мусульман не было единства, их точки зрения зачастую были диаметрально противоположны. Ваххабиты, например, ожесточенно сражались с Мухаммадом-Али. Подобные пуританские течения пытались поддерживать эгалитарную нетерпимость шариата к исламским правящим классам, которые поддались новым веяниям и погрязли в роскоши. Не понимая культурной и экономической сущности процесса, в который они были вовлечены, они огульно обвиняли высшие классы, сотрудничавшие с империалистическим Западом, в измене исламу. Поддерживая централизованный контроль и жесткую дисциплину, новые тарикаты смогли закрепиться в некоторых удаленных районах и эффективно управлять ими.

Когда Исмаил попытался оккупировать Нильский Судан, среди местного населения возникло движение махдистов, которое выступало не только за возрождение первозданной чистоты исламской организации и веры, но и за реформировние всего Дар-аль-Ислама и исламизации остального мира. Сам Махди и его преемник-халиф выгнали египтян и их покровителей-европейцев из Судана и начали проводить реформы, главная цель которых заключалась в распространении среди населения моральных норм ислама. Но вскоре они задумались о распространении своей власти прежде всего на Египет. Программа Махди, опубликованная во время паломничества в Мекку, вызвала большой интерес у мусульман всего мира. Некоторые консервативно настроенные мусульмане надеялись, что Махди очень скоро одержит победу и ислам вновь станет самой влиятельной мировой религией. В этот период внимание всего мира было приковано к Стамбулу, который после коллапса остальных мусульманских государств претендовал на роль панисламского халифата. Суданский Махди и его халиф заявили о себе как о возможной альтернативе османскому султану в качестве лидеров исламского мира, способных вновь его объединить. Даже модернистские мусульмане националистического типа проявили интерес к новому движению. Но более влиятельные реформистские движения, такие как Санусийа в пустыне к западу от Египта, остались к нему равнодушны.

Молодая арабская девушка. Фото нач. XX в.

К концу XIX столетия англичанам удалось взять реванш за поражение египтян и подавить движение Махди. Под натиском махдистов египтяне, оккупировавшие побережье Абиссинии и Сомали, вынуждены были отступить, их место заняли британцы, итальянцы и французы, которые поделили эти территории между собой и восстановили ахмарское христианское царство (Эфиопию) в абиссинских горах. Восстание сторонников другого Махди (ошибочно называемого Сумасшедший Мулла) на севере Сомалиленда было жестоко подавлено. В этот же период Великобритания и Германия поделили континентальные владения султана Занзибара, простиравшиеся в глубь материка от Восточного побережья Африки и говорившие на суахили, хотя здесь никаких восстаний не наблюдалось. В Чаде, Нигерском Судане и далее по Западному побережью Африки в течение трех десятилетий мусульманские территории были оккупированы Великобританией, Германией и Францией, которые проложили условные границы своих владений с учетом не столько интересов местного населения, сколько европейских торговых путей. В 1905 г. Великобритания и Франция заключили договор о разграничении сфер влияния на континенте, после чего раздел всех территорий южнее Сахары был завершен.

Тюрки, проживающие на территории Османской империи (западные тюрки), оказались самыми удачливыми из всех мусульманских народов — им удавалось сохранять свою политическую независимость на протяжении всего XIX и в начале XX века, когда даже Иран стал объектом британской и русской интервенции. Также им удалось найти прочную основу для национального самоопределения. В конечном итоге это национальное самоопределение кристаллизовалось в форме европеизации: они ощущали себя европейской нацией. Ни в одной другой стране исламского мира европеизация не прошла так успешно. Таким образом, на примере Турции наиболее явно проявились все возможности и ограничения вестернизации как средства модернизации мусульманской страны.

В эпоху позднего Средневековья Османская империя и другие мусульманские государства, территория которых прилегала к Восточной Европе, ориентировались не на Запад. Западные европейцы вели оживленную торговлю с османами и поддерживали с ними тесные политические связи. Некоторые западноевропейские страны (например, Венгрия) сами оказались в составе Османской империи. Однако в культурном отношении османские правящие классы руководствовались юридическими, религиозными и литературными традициями ислама и с точки зрения культуры были чрезвычайно далеки от христианской Европы, как Восточной, так и Западной. Социальный строй империи был основан большей частью на наследии и социальных ожиданиях исламской цивилизации (и частично — на монголо-тюркской традиции), чем на нормах Европы, на территории которой она находилась. Тем не менее (в отличие от независимых индуистских земель, где с удовольствием перенимали исламские традиции) в эпоху позднего Средневековья на территории Западной Европы исламская культура уже не являлась сколько-нибудь значительной формирующей силой, как это было в предыдущий период. В XV веке Запад переживал период бурно

го расцвета, и консервативному исламскому миру нечего было ему предложить. Христиане и мусульмане отвернулись друг от друга. На уровне правящих классов образовался беспрецедентный разрыв между жизнью Западной Европы и той частью Восточной Европы, которая оказалась под властью мусульман. Однако среди христиан Восточной Европы, включая тех, кто находился под мусульманским правлением, подобного разрыва не существовало. Опять же, в отличие от индуистов в Тимуридской империи, османские христиане не были включены в жизнь высших политических и культурных слоев; исключение составляли новообращенные, которые приняли ислам, выучили тюркский язык и порвали связи с бывшими единоверцами. Восточные христиане по примеру независимой России все чаще обращали свои взоры в сторону Западной Европы, чей престиж возрастал по мере упадка Османской империи. Они не смогли принять участие в Просвещении, как все жители Западной Европы. Идеи Просвещения проникали к ним извне и воспринимались параллельно с процессом ассимиляции западных норм, которые ранее рассматривались как чуждые. Уже в XVIII веке данный процесс дистанцировал восточных христиан не только от независимых российских мусульман, но и от других субъектов Османской империи.