Чтение онлайн

1. Беседа языков, опубликованная доном Грегорио Маянсом;

2. О взятии и разрушении Рима ("De capta et diruta Roma"), где он

передает историю событий 1527 года;

3. О восстаниях Испании ("De motibus Hispaniae"), где он рисует картину

восстания и войны кастильцев;

4. О давности христианства ("De vetustate Christiana"), последний труд,

приведенный Педро Мартиром д'Англериа; в этом трактате он пишет о Мартине

Лютере.

VIII. Из четырнадцати жертв, сожженных на втором севильском аутодафе, я

упоминаю как наиболее достойных следующие:

1. Хулиан Эрнандес, по прозванию Малый, уроженец Вильяверде, в округе

Кампос. Желание ввезти в Севилью лютеранские книги побудило его отправиться

в Германию. Он доверил их дону Хуану Понсе де Леону и поручил ему раздать

их. Он провел более трех лет в тюрьме святого трибунала. Ею несколько раз

пытали, чтобы заставить открыть сообщников по вероисповеданию и по ввозу

лютеранских книг, тогда сильно затрудненным вследствие строгого наблюдения

со стороны инквизиции. Он вынес пытку с мужеством, далеко превышающим его

физические силы. Согласно сообщению многих узников, возвращаясь после

свидания с инквизиторами, он напевал испанский припев, сравнивающий монахов

с волками и радующийся их посрамлению {Вот этот припев: "Обузданы монахи,

обузданы, посрамлены волки, посрамлены" ("Vencidos van los frailes vencidos

van; corridos van los lobos, torridos van").}. Он был тверд в своем

веровании и появился на аутодафе с кляпом во рту. Взойдя к костру, он сам

уложил мелкие поленья вокруг себя, чтобы быстрее сгореть. Доктор Фернандо

Родригес, приставленный к нему, попросил вынуть кляп, когда увидал его

привязанным к ошейнику, чтобы выслушать его исповедь; но Хулиан

воспротивился этому и обозвал Родригеса лицемером, изменившим своим

убеждениям из-за страха перед инквизицией. Это были его последние слова, так

как почти тотчас его окружило пламя.

2. Донья Франсиска Чавес, постриженная монахиня ордена св. Франциска

Ассизского, из монастыря Св. Елизаветы в Севилье, была осуждена как упорная

еретичка-лютеранка. Она была наставлена доктором Эгидием. На заседаниях она

упрекала инквизиторов в жестокости и называла их змеиным отродьем, как

Христос фарисеев [827].

3. Николай Буртон, родившийся в Энглеси [828], в Англии, был осужден

как нераскаянный еретик-лютеранин. Невозможно оправдать поведение

инквизиторов относительно этого англичанина и многих других иностранцев,

которые не поселились в Испании, а появлялись ненадолго и возвращались в

свое отечество, окончив торговые дела. Буртон приехал в Испанию на корабле,

нагруженном товарами, принадлежавшими, по его словам, целиком ему, однако

часть которых была собственностью Джона Франтона, о котором я скажу далее, в

ряду примиренных. Буртон отказался отречься от своей веры и был сожжен

живьем. Севильские инквизиторы овладели его кораблем и товарами и доказали

на этом примере, что жадность была одним из первых двигателей инквизиции.

Предположим, что Буртон поступил неблагоразумно, выставляя напоказ свои

религиозные убеждения в Сан-Лукаре-де-Баррамеде, а особенно в Севилье, с

пренебрежением к верованиям испанцев. Но не менее верно и то, что

человеколюбие и правосудие требовали (так как речь шла об иностранце,

который не должен был остаться в Испании) удовольствоваться советом не

забывать уважения к религии и законам страны и угрозой наказания в случае

повтора. Святому трибуналу нечего было спорить с Буртоном о его частном

веровании; он должен был лишь воспрепятствовать ему распространять свои

заблуждения, - потому что он был учрежден не для иностранцев, а для народов

Испанской монархии. Инквизиторы оказались виновны в большой жестокости и

опасном покушении на благополучие испанской торговли, которую они уничтожили

бы, если бы насилие, совершенное над Буртоном, и некоторые другие подобные

выходки, против которых другие державы горячо протестовали, не побудили бы

мадридский двор запретить инквизиторам беспокоить коммерсантов и иностранных

путешественников по вопросам религии, если они не занимались

распространением ереси. Эта мера Филиппа IV была неспособна остановить

инквизиторов, которые часто находили предлоги для оправдания своей политики,

предполагая, что эти иностранцы привозили в королевство запрещенные книги

или вели беседы, распространявшие ересь. Правительство вынуждено было ни на

одно мгновение не терять из виду поведение святого трибунала по отношению к

иностранным коммерсантам, начиная с эпохи, о которой идет речь, и до

царствования Карла IV. При каждом протесте со стороны заинтересованных лиц

или со стороны посланников их стран возобновлялись приказы и меры, способные

подавить несправедливости, которые преступное усердие покрывало завесой

религии.

IX. Гонсалес де Монтес рассказывает о приезде в Испанию богатого

иностранца, по имени Реукин, на прекрасном и искусно построенном корабле,

какого до тех пор не видали в Сан-Лукар-де-Баррамеде. Инквизиция велела

арестовать его как еретика и конфисковала его имущество. Торговец доказывал,

что корабль не принадлежит ему и, следовательно, не может быть конфискован;

но его усилия были напрасны. Инквизиторы были убеждены, что если они

позволят однажды, чтобы им доказали их ошибку, то вскоре все ограбленные

воспользуются этим примером и захотят вступить во владение взятым у них

имуществом и значение конфискаций сведется к нулю. Что после этого можно

сказать о морали инквизиторов? Природа человеческого сердца позволяет

думать, что эти требования явились, быть может, сочетанием лжи и выгоды; но