Чтение онлайн

Спустя шесть лет, в ноябре 1266 г., пополаны снова поднялись на восстание. Ибо "народ Флоренции был движим желанием вершить свои дела без господина"[245]. Но в итоге флорентийцы получили на шею вместо немецких наемников — французских, вместо засилья гибеллинского нобилитета — засилье нобилитета гвельфского. Вскоре битва при Тальякоццо покончила с вековыми посягательствами Гогенштауфенов, лишила крупную знать самой важной опоры и тем самым открыла простор для новых противоречий. Пополанам предстояли теперь долгие годы борьбы с другой фракцией феодального сословия — с гвельфским дворянством. "Этот раздор, — говорит Макиавелли, — оставался скрытым, пока гибеллины внушали страх, но как только они были обузданы, обнаружил свою силу"[246].

Только в 1282 г. пополаны "заговорили в смелых и пламенных речах о своей свободе и об испытанных несправедливостях, и набрались такой отваги, что создали законы и порядки, которые было бы трудно поколебать"[247]. Отныне высшую исполнительную власть осуществлял приорат — избиравшийся каждые два месяца совет из шести представителей старших цехов. С июня 1282 г. до 1293 г. Калимала, судейский цех, Камбио и Лана дали по крайней мере 256 приоров из 381. Иными словами, к власти пришли представители крупной торговли, сукноделия и банковского дела. Законодательные функции находились в руках пяти постоянных советов, в которых большинство принадлежало 600 членам цехов.

Так был заложен фундамент флорентийской пополанской республики. В дальнейшем на нем воздвигались все более замысловатые надстройки. В приорате выделилась верховная должность гонфалоньера правосудия, в 1320 г. над приоратом возвысился совет "12 добрых людей", в 1335 г. возник самый высокий пост "хранителя мира" (bargello) и т. п. Государственная структура итальянских коммун отличалась чрезвычайной изменчивостью и представляла собой удивительное зрелище на фоне средневековой жизни, где столь важны обычное право, неподвижность, традиции. Тогдашняя поговорка утверждала, что "флорентийский закон держится с вечера до утра, а веронский — с утра до полудня". И впрямь, городские статуты претерпели во Флоренции с 1213 до 1307 г. семнадцать метаморфоз. Непрерывно менялась система выборов, заключавшихся во многоступенчатой жеребьевке. Вводились новые принципы налогообложения. Чеканилась новая монета. Появлялись новые советы, комиссии, должности. Причем старые обычно не успевали исчерпать себя и не упразднялись. В результате новые политикоюридические институты и процедуры наслаивались сверху. И тирания не отменяла республиканской конституции, а надстраивалась над ней. Причина: неслыханный ранее динамизм и противоречия итальянского общества. Неустойчивое равновесие пополанских и дворянских сил, зигзаги политической борьбы, недоверчивость и хитроумие партий, восстания и компромиссы — все оставляло рубцы и шрамы на теле коммунального организма.

Гибкость и подвижность этого организма вели к своей противоположности. Государственная система становилась слишком громоздкой. Дробление власти должно было помешать появлению тирании, но в сущности облегчало ей путь, так как коммунальный аппарат утрачивал оперативность. Горожане искали выход в создании очередного органа, наделенного высшими полномочиями. Однако широкие полномочия требовали бдительного контроля. Узел запутывался еще больше. И все чаще его разрубал ударом меча предприимчивый честолюбец. Разумеется, этот своеобразный правовой кризис коммуны лишь отражал кризис политический. Опальный Данте едко упрекал Флоренцию:

"Тончайшие уставы мастеря,

Ты в октябре примеришь их, бывало,

И сносишь к середине ноября".

Поэт намекает на ноябрьский переворот 1301 г., отдавший Флоренцию в руки французского принца Карла Валуа и дворянской партии "черных гвельфов". Непрочность "тончайших уставов" была связана с борьбой тех, кого в Италии называли пополанами и магнатами.

С точки зрения социальной, пополаны — это все свободное население города за вычетом нобилитета и духовенства. С точки зрения правовой, это лишь те, кто имел собственный кров, платил прямые налоги и в качестве члена торгово-промышленной или военно-территориальной корпорации приобретал гражданские прерогативы.

В ломбардских документах уже с XI–XII вв. среди пополанов различаются "большие" (majores), "средние" (mediocres) и "меньшие" (minores). Хронист Фьямма полагал, что "популюс" — "та часть, которая живет куплей-продажей" (qui vivunt de emptionibus et venditionibus), в отличие от "живущих трудом своих рук"[248]. В XIII В. резко выделилась богатая верхушка. Во Флоренции ее называли "жирным народом": это нотариусы, менялы, торговцы шелком и восточными специями, меховщики и галантерейщики из старших цехов, но прежде всего — купцы, банкиры и суконщики Ланы и Калималы, начавшие к XIV в. превращаться в раннюю буржуазию. Пополанская демократия — по преимуществу их власть.

"Тощий народ" — в широком смысле слова — составляли тысячи ремесленников и мелких торговцев. В хрониках "жирный народ" отождествляется со старшими цехами, а "тощий народ" — с младшими и средними цехами. Социальная реальность, однако, выглядит гораздо сложней. Богатые и влиятельные мясники, ювелиры, торговцы солью и маслом из "средних" цехов были во многом близки к "жирным пополанам". С другой стороны, шорники, гончары, оружейники, колбасники или портные, входившие в старшие флорентийские цехи "врачей и торговцев восточными товарами" или "ворот святой Марии", по существу принадлежали к "тощим". Большинство их было лишено полноправного голоса в делах цеха или пользовалось невысокой степенью автономии. Тем более это следует сказать о бесправных и зависимых ремесленниках — красильщиках, ткачах, сукновалах и т. д., входивших в Лану и Калималу. Наконец, к "тощему народу" примыкали внецеховые ремесленники, официально не принадлежавшие к пополанскому сословию, подобно наемным мастеровым, слугам и прочему бедному люду.

Нужно иметь в виду неоднородность и противоречивость "тощего народа", многообразие промежуточных элементов между отдельными его группами и всю пестроту оттенков внутри групп. И все же этот термин достаточно выразительно указывал на основную дифференциацию внутри пополо, между торгово-денежными кругами и ремесленной массой. Впрочем, только в конце XIII в. низы впервые выступили самостоятельно и заявили о своих особых требованиях и надеждах (волнения в Болонье в 1289 г. и 1295 г., в Парме в 1291 г., во Флоренции в 1295 г. и т. д.; движение плебейской секты "апостолических братьев" и расправа над их вождем Сегарелли в 1301 г.). Острые внутрипополанские противоречия чрезвычайно осложняли политическую жизнь итальянских городов. Но главным ее нервом по-прежнему оставался конфликт между пололо (в целом) и нобилитетом.

Между тем сам нобилитет заметно изменился. Хотя на окраинах дистриктов все еще отсиживались полунезависимые графы, хотя и в городах оставалось немало знати старого пошиба, все же даже такие заповедники феодализма, как владения маркизов Маласпина в Луниджане, неуклонно дробились и уменьшались. А в передовых коммунах процесс урбанизации дворянства с конца XIII в. пошел ускоренными темпами. Феодальный класс как бы размывался с двух сторон: одни нищали, вырождались, вымирали, другие постепенно "опополанивались". Дворянские земли уплывали к ростовщикам, их крестьяне получали свободу по торжественному постановлению коммуны, а сами они, отбросив фамильную гордость, занимались кондотьерством или коммерцией, подобно трем разорившимся отпрыскам знатного рода в одной из новелл "Декамерона".

Происходил и встречный процесс: часть разбогатевших пополанов примыкала к аристократии, имитируя ее быт, приобретая поместья и замки, обзаводясь рыцарскими званиями и гербами. Хронисты называют подобные социально переродившиеся, одворянившиеся фамилии "мнимыми пополанами". Им всегда противопоставляются "добрые пополаны", "добрые купцы и ремесленники".

Итак, если в начале XIII в. каждый дворянин был феодалом и грань между пополанами и дворянами обнаруживалась более или менее отчетливо, в каждой дворянской фамилии (или почти в каждой) насчитывались лица рыцарского звания, а быть рыцарем означало быть нобилем, то в конце этого же века положение сильно изменилось. Благородное происхождение теперь далеко не всегда совпадало с реальной экономической и политической принадлежностью к патрициату.

Поэтому в итальянском политическом словаре появилось новое обозначение патрициата: "магнаты" или "гранды" (magnates, grandi). Состав и облик магнатства весьма своеобразны. Но перед нами то же сословие, которое господствовало при консулате и потеряло власть с возникновением "малой коммуны". Хотя не всякий магнат был нобилем по крови и не всякий нобиль считался магнатом, в хрониках и документах оба понятия обычно употребляются как синонимы. Недаром основанием для занесения в список магнатов служило рыцарское звание или родство с рыцарями. Ведь рыцарское достоинство — характернейший дворянский атрибут, который легко поддавался проверке и давал точный правовой критерий. При таком определении грандства было задето большинство знатных фамилий. Одновременно под удар попадали выскочки, стремившиеся удостоиться рыцарского посвящения. А некоторые фамилии с древней родословной выводились из-под удара, ибо отсутствие среди них рыцарей объяснялось их близостью к пополанам.