Чтение онлайн

Впрочем, встречались и рыцари-пополаны, и магнатские фамилии, не имевшие рыцарей, но занесенные в список "по общему мнению", т. е. попросту решением пополанских властей.

Иными словами, несомненное совпадение понятий "нобилитет" и "магнатство" носило относительный характер. И не удивительно. Расстановка политических сил только в общем и целом соответствовала изменчивой экономической основе. Юридические формулы, отражавшие реальность, не могли обойтись без некоторой гибкости и неопределенности.

По мнению Н. Оттокара и его последователей, магнаты — это олигархия, не имеющая социально-экономических признаков, а ее конфликт с пополанами лишен классового содержания и сводится к столкновению "государственного принципа" с "эгоистическим партикуляризмом"[249]. Модернизированный вариант концепции Н. Оттокара развит в работах М. Беккера и Е. Фьюми. Подчеркивая, что и пополанская верхушка, и гранды — однородный "правящий слой", "выражение буржуазного и плутократического класса", Е. Фьюми утверждает, что их антагонизм "трудно, если не невозможно, перенести на экономическую почву"[250].

Тем самым историческая тенденция выдается за результат. Городской нобилитет действительно обуржуазивался, однако этот процесс был далек от завершения не только на рубеже XIII–XIV вв., но и спустя столетие. Законы об освобождении крепостных и реквизиции магнатских земель, фискальная и продовольственная политика коммуны свидетельствуют, что патрициат отнюдь не оторвался от аграрной основы. А одворянивание некоторых плутократов как раз обнаруживает цепкость и притягательность феодальных традиций.

Превращаясь в купцов и банкиров, нобили поначалу сохраняли аристократические корни и политическую окраску. За нобилями сбереглось такое преимущество, как наследственные навыки в военном деле. Они по-прежнему составляли городскую кавалерию. Живучесть дворянства объяснялась и феодальным окружением. Например, флорентийским грандам приходили на помощь немецкие рыцари Фридриха и Манфреда, французские рыцари Карла Анжуйского и Карла Валуа, но пополанам обычно приходилось рассчитывать лишь на себя. Именно всеитальянским и европейским соотношением сил объяснялись поражения флорентийских пополанов в 1248, 1260, 1267 и отчасти в 1301 г. Наконец, важным обстоятельством, усиливающим нобилитет, было отсутствие единства внутри пополо. Сложность политической борьбы определялась глубокими экономическими изменениями, сжатыми в сравнительно небольшом промежутке. Новые социальные конфликты созревали раньше, чем старые успевали утратить свое значение. Феодальные и раннекапиталистические тенденции наслаивались друг на друга. Всего за полвека до рождения Данте были сожжены в окрестностях Флоренции последние замки независимых феодальных сеньоров, а через полвека после его смерти вспыхнуло грозное восстание предпролетариата — флорентийских чомпи.

Нигде борьба пополанов и магнатов не вылилась в такие классические формы, нигде ее антифеодальный дух не сказался с такой мощью, как во Флоренции конца XIII в. с ее "Установлениями правосудия" и движением Джано делла Белла. Почва была разрыхлена. Следующее столетие превратило Флоренцию в самый передовой город Италии. Именно поэтому возникает вопрос, насколько мы вправе, говоря: "Флоренция", подразумевать: "Италия"? Уровень флорентийского исторического опыта в известном смысле был, конечно, исключением, а не нормой: идет ли речь о масштабах мануфактуры, о дерзости искусства или о радикализме гуманистической мысли. Но это, так сказать, нормальное исключение. В необычном концентрировалась всеитальянская специфика.

Общее и локальное в истории итальянского города

Исследователям — от К. Гегеля до Дж. Вол&пе и Е. Сестана — часто приходило в голову, что нет общей истории итальянских городов, но каждый из них имеет свою, неповторимую историю. Разумеется, на это можно было бы многое возразить. С одной стороны, локальность чрезвычайно характерна для всей средневековой жизни. В каждой местности молились своему святому. И все средневековье есть вместе с тем преодоление локальности и движение к всеобщности, от натурального хозяйства к товарному обмену, от диалектов к языку, от племен к национальности, от корпораций к государству, от сословий к классу, от "этого феода" или "этого города" к единству исторических судеб в масштабе страны.

Бастионы Сач-Джовенале. XIII–XIV вв. Орвието

С другой стороны, подобные трудности связаны со свойствами любого исторического объекта: перед нами всегда не только отдельное, но и особенное. Феодализм во всех странах и на всех этапах выглядит индивидуально, и в этом смысле следовало бы говорить о "феодализмах", а "классический" северофранцузский феодализм — лишь своеобразная форма, в которой он откристаллизовался в небольшом уголке земного шара, которая была изучена раньше и полней прочих и на материале которой выработаны наши исторические понятия. Один и тот же социальный спектакль люди разыгрывают по-разному в разные времена и при несходных условиях. Но мы без труда узнаем знакомую пьесу, даже если в местном варианте что-то изменено и опущено.

От Умбрии до Пьемонта мы обнаружим города, которые больше похожи друг на друга, чем на своих заальпийских соседей. Их сближают античная почва и происхождение, необычайно раннее развитие, посредническое положение между остальной Европой и Востоком, специфика цехов и аграрного фона, политическое господство над деревней и превращение в независимые государства, общая угроза этой независимости в лице пап и германских императоров, коммунальный строй, идеологические традиции. И, наконец, то простое и важнейшее обстоятельство, что все эти города к XI–XIII вв. населены итальянцами. Поразительно, что переход к подестату или зарождение пополанской коммуны прокатывались волной по Северной и Средней Италии в краткие сроки, подчас совпадая до мелочей. Структура советов, налоговая система или антимагнатские законы были обычно похожи. Как похожи кароччо, с которыми итальянские горожане выступали в поход. Как похожи от Перуджи до Вероны процессии "бичующихся". Как похожи ранние синьории, которых не найти северней Альп и южней Рима.

Похожи — и одновременно непохожи! Все-таки только более глубокое исследование локальных особенностей позволит нам лучше понять, что такое "североитальянскии город" вообще. Нельзя отождествлять Италию с Флоренцией или Венецией. Историкам еще слишком плохо известно, что происходило в каждом городе и в каждый исторический момент. Возможно, ни в одной западноевропейской стране пестрота местных условий не бросается в глаза так, как в средневековой Италии. Это различия почвенные, климатические, этнические, языковые, экономические, политические и культурные. Речь идет о городах приморских, равнинных или горных; в густонаселенных или полупустынных районах; с преобладанием ремесла, транзитной торговли или аграрных интересов; со следами лангобардского или византийского господства; с церковными или светскими сеньорами; с тиранией, олигархией или республикой; с коммуной, возникшей сразу или исподволь, в бою или посредством выкупа и т. п. Достаточно было проехать 20–30 километров, чтобы попасть в новое государство. И за каждой городской стеной были свои законы, своя монета, свое произношение, своя школа живописи. свои легенды, наконец, местный патриотизм, "привязанность к своей колокольне" (amor di campanile). Сама природа позаботилась об областном делении, которое, унаследованное от античных провинций, закрепилось в лангобардских "марках" и сохранилось в сущности до наших времен без особых изменений. Поныне сказывается и резкая неравномерность в развитии областей. Без учета исторического микроклимата наше знание итальянского города неизбежно останется схематичным.

Какова в таком случае типология итальянских коммун? Браться за их классификацию, думается, при современном уровне разработки этой проблемы было бы преждевременно. Поэтому примеры, приведенные ниже, должны лишь выборочно проиллюстрировать, как общие закономерности преломлялись сквозь местную специфику.

Венеция

Очевидно, следует согласиться с Дж. Луццатто, утверждавшим, что старая проблема происхождения венецианской знати никогда не будет решена окончательно из-за недостатка источников. Мольменти и Чесси полагали, что с IX в. феодальная аристократия уступила первенство торговому патрициату. Кречмайер и Дорен, напротив, настаивали, что патрициат — это и есть вчерашняя аристократия, изменившая социальный статус. По мысли Сапори, ее облик определился уже в VI в.: римские нобили, бежавшие от лангобардов на островки лагуны, должны были сразу же вложить энергию и сокровища в торговлю и пиратство. А советский исследователь Н. П. Соколов считает, что часть знатных пришельцев все же связала свои интересы не с морем, а с земельной собственностью. Возможно, за борьбой "провизантийской" и "профранкской" партий в VIII в. кроется столкновение двух, позже слившихся фракций венецианской знати — сугубо феодальной и купеческой[251].

Как бы там ни было, к началу X в. венецианский патрициат обрел социальную однородность. Аграрные, ростовщические и торговые интересы переплелись и стали едины, как христианская троица, но персонифицировались, в отличие от нее, в одном лице. Причем на первом плане оказалась коммерция. Например, лишь 1/5 состояния дожа Раньери Циано, скончавшегося в 1268 г., заключалась в недвижимости, а около половины было вложено в 132 контракта коллеганцы.

Урбанизация венецианской знати завершилась тогда, когда в остальной Италии эта проблема еще даже не возникала. Нет итальянского города, в истории которого столь важную роль сыграла бы география. Земли, пригодной для обработки, на лагуне очень мало. Зато моря — сколько угодно. Здесь легче стать рыбаком, чем пахарем, и проще обзавестись кораблями, чем поместьями. Разумеется, нобили владели виноградниками, лугами, салинами, домами и крепостными. Но эти участки дробились, свободное крестьянство никогда не переводилось, а львиная доля земель принадлежала церкви. Поэтому богатство и могущество венецианской верхушки не могли основываться на недвижимости. Между тем сама природа вручила венецианцам ключи от системы По и помогла им сделаться господами Адриатики.