Чтение онлайн

Политическое положение Литвы при Кейстутовичах и Ягеллонах обрело много черт, присущих всей восточной части Центральной Европы. Дав Польше династию Ягеллонов, Литва помогла созданию политического центра, самого сильного во всем регионе. В XV в. Польша заняла то положение, которым во второй четверти XIV в. обладала Чехия, а в третьей четверти – Венгрия, только династия польских монархов пришла не из Западной Европы, а из страны, едва присоединившейся к региону. Польша стала для Ягеллонов мостом к престолам Чехии и Венгрии. В конце XV в. эта династия охватила своей властью весь регион. Будучи местной в региональном отношении, она для чехов и венгров хотя бы отчасти представляла их собственные династии, ненадолго заменившие выходцев из Западной Европы. Поляки ее ассимилировали, для литовцев она осталась своей в силу происхождения и интересов. Правя этими четырьмя монархиями, Ягеллоны по значению сравнялись с возвышающимися Габсбургами. Однако в том же 1492 г., когда пала последняя опора мавров на Пиренеях и Колумб добыл в Америке приданое, вскоре доставшееся Габсбургам, – политическую систему Ягеллонов с востока накрыл русский колосс. Он не был единственным: уже сто лет на регион с юга давил другой колосс – Турция. Литва и Венгрия стали для западной цивилизации бастионами на линии соприкосновения с исламской и византийской цивилизациями, обретшими новую политическую силу. И это произошло в то время, когда на другом порубежье западной цивилизации от навязанных ей функций бастиона избавилась Кастилия. Когда перед Западной Европой простерся Атлантический океан, Центральная Европа превратилась не в ее экономический /445/ тыл, но в прикрытие, обязанное все более напрягать свои силы. Династия Ягеллонов объединяла эти силы, но не могла делать это эффективно. Мешало как шаткое положение выборных властителей в трех из четырех монархий региона, так и династические притязания самих Ягеллонов, очевидно не совпадавшие с приоритетами каждой отдельной страны. Литва тут была единственной, кто не обладал рангом королевства и неограниченным правом избрания монарха. Будучи колыбелью династии и ее изначальной опорой, она одновременно была самой бедной, наиболее отсталой и наименее связанной с Европой страной из всех, где правили Ягеллоны. Это противоречивое положение имело следствием и противоречивый статус самой Литвы в политической системе Ягеллонов. В Чехии и Венгрии Ягеллоны считались польской королевской династией (потолок в покоях Владислава Ягеллона в Градчанском замке был декорирован гербами Чехии и Польши). Однако наряду с этим не предавались забвению и литовские корни этой династии (на деньгах будущего Сигизмунда II, когда он был глогувским князем Чешского королевства, в качестве династической эмблемы чеканился герб Литвы).

После Мохачской катастрофы (1526 г.) Ягеллоны утратили венгерский и чешский престолы (это было предусмотрено еще Венским договором 1515 года). Как и при молодом Казимире, им остались лишь Польша и Литва. Соотношение сил между двумя странами не изменилось, ибо несколько повысились значение и престиж Литвы при одновременном увеличении потенциала Польши. Великое княжество Литовское сохранило противоречивое положение династической опоры и второго партнера по персональной унии. Следствием такого положения были многие внешнеполитические неудобства, однако оно вместе с тем гарантировало поддержку Польши против усиливающейся Руси. Ввиду последнего обстоятельства такая поддержка была необходима (Ольшанская группировка в 1440 г., естественно, не могла этого предвидеть, но ее шаг при таком повороте событий был наиболее обоснован). Литовская знать была заинтересована в сохранении статуса опоры для династии Ягеллонов. Поскольку в этом статусе были не менее заинтересованы и сами Ягеллоны, их династические чаяния и политические устремления Литовского государства по большей части совпали. /446/

Великие князья Литовские принимали католичество и встраивали свое государство в политическую систему Европы, когда среди их подданных большую часть составляли православные и нелитовцы. В XV в. окончательно прервались организационные связи их Церкви с Русью, а сама эта часть подданных, как и литовцы, испытали влияние латинской культуры. Русские бояре включились в сословные структуры Литовского государства. Возникновение отдельной Киевской митрополии, появление общего сейма и утверждение единого дворянского права, единая система должностей в масштабе территории всего государства знаменовали интеграцию русского боярства в государственную и общественную жизнь Великого княжества Литовского. Замкнутость отдельных русских земель уходила в прошлое, но всё это совершалось на фоне складывания сословной структуры общества, нехарактерной для Руси, по мере разрыва связей с Русью по ту сторону границы и их упрочению с ядром литовского государства. В начале XVI в. жители каждой русской земли прежде всего ощущали то, что их связывало, а не разделяло с жителями других земель. Слово «русский» значило больше, чем полочанин или волынянин, но это не был тот русский, что жил в Русском государстве. Последний воспринимался как московит, с которым не связывала этническая общность. Русские, жившие в Литовском и Польском государствах, стали ощущать себя отдельным этносом. Себя они называли русскими, но московитян русскими не считали. Для русских на Руси они были «литвинами», и именно это наименование в XVI в. обрело различительное значение. Для литовцев они, естественно, были русскими, но русские с Руси тоже были московитяне.

Русских литовцы называли русинами gudai (т. е. русинами). С возникновением отдельного понятия «московит», русинами принято определять только русских, живущих в Литовском и Польском госу- /447/ дарствах. Так сузились этническое понятие «русин» – в литовском, и понятие «русский» – в языке русских Литовского государства, а это полностью соответствовало возникновению русинской, т. е. русской народности в Великом княжестве Литовском. Иначе говоря, с начала XVI в. следует вести речь о русинской национальности, проживающей в Великом княжестве Литовском и в управляемой Польшей Червонной Руси, – не тождественной восточно-русской (великорусской, московской), или просто русской национальности, живущей в Русском государстве. Этот перелом в самосознании, конечно, был характерен лишь для дворян и мещан, но о национальном самосознании крестьянства в ту пору вообще не было речи.

Восточная граница Литовского государства рассекла на два направления русский письменный язык и взаимосоответствие этого языка и местных говоров по обе стороны рубежа. Стремительное формирование сети административных и судебных канцелярий Великого княжества Литовского на рубеже XIV–XV в., а также быстрый рост их делопроизводства в более поздние десятилетия XV в. вызвали к жизни светскую старорусскую (далее – русинскую) пись- /448/ менность рядом с традиционной церковной, что неуклонно вело к возникновению отдельной канцелярской терминологии. Последняя способствовала отрыву от традиционной лексики и фразеологии, усиливала влияние говоров на письменный язык. Канцелярский язык воздействовал на художественную литературу; в начале XVI в. это отозвалось даже на религиозной православной письменности. Наречия писцов из разных областей, в начале XV в. иллюстрировавшие влияние говоров на письменный язык, к концу XV в. сами подчинились уже сложившимся междиалектным канонам письменного языка. Наиболее сильным было воздействие говоров, которыми пользовались русины, жившие по соседству со столичным Вильнюсом, оно и проявлялось в деятельности великокняжеской канцелярии. Местные признаки формировались в Полоцко-Смоленском и Волынско-Киевском ареалах, однако они не помешали сложиться общему интердиалекту. Сохранилась определенная дистанция между наречиями и стойкой письменной традицией, однако русинский интердиалект стал реально функционирующей литературной речью, которая усваивалась в процессе делопроизводства и обучения литовских школьников русинскому языку. В середине XV в. для того, чтобы в Русском государстве воспользоваться текстами, написанными на этом языке, их приходилось переводить на русский (московский) язык.

Складывание русинской народности определяло соответствующие ей потребности социальной и культурной элиты, а те в свою очередь формировали специфические черты художественной литературы. Распространились написанные по-русински и популярные в Европе романы и повести: «Александрия», «Повесть о Трое», «Книга о Тундале», «Тристан и Изольда». Сравнительно скоро появились книги, напечатанные на кириллице: в 1491 г. (возможно, и раньше) вышли четыре литургических издания в Кракове. Полоцкий мещанин Франциск Скорина, финансируемый сыном вильнюсского городского советника Богданом Онковым, издал в Праге в 1517 г. псалтырь, а в 1517–1519 г. – часть Библии (22 книжками). Переселившись в Вильнюс, он основал печатню и в 1522 г. издал «Малую подорожную книжицу» (она соответствовала като- /449/ лическому Виатику), а в 1525 г. – «Апостола». Славянские тексты Скорина переводил на русинский язык и своими изданиями поддерживал униатские (унионистские) усилия Вильнюсских епископов: в его Библию была включена книга Юдифи, признаваемая лишь католической Церковью. В 1512 г. в университете Падуи он получил степень доктора медицины. Деятельность этого всесторонне образованного человека знаменовала поворот русинской письменности к разговорному языку, и это отделило ее от скованной традициями русской письменности. Русинская литература приобрела черты, характерные для Западной Европы. Кириллическая типография, пусть и действовавшая в Вильнюсе эпизодически, способствовала началу книгопечатания в Литве.

Политическая и религиозная гегемония литовцев естественно вызывала неудовольствие социальной русинской элиты. Но поскольку большая часть русинской народности проживала в Литовском государстве, ее неудовольствие принимало форму борьбы за гегемонию или хотя бы равенство внутри этого государства, т. е. не была направлено радикально против него. Несмотря на разнообразие мотивов, сами русины стремились интегрироваться в политические и общественные структуры Литовского государства. Это означало, что соперничество обоих народов приобрело характер не коллизии, а конкуренции. Литовцы пользовались политическими и социальными, а русины – культурными преимуществами.

С возникновением русинской народности, Русь утратила не только большую часть своей прежней территории. На этих пространствах появился иной этнос. Это была обида, которую литовцы нанесли русским, и их же заслуга перед русинским народом. С возникновением в конце XV в. единого Российского государства, это стало и весьма важным историческим обстоятельством: Литовское государство при всей свой многонациональности не управляло жителями соперничающей державы.

Когда войны конца XIII и всего XIV в. опустошили пограничье Литвы и Тевтонского ордена, местные жители здесь не исчезли, однако их осталось предельно мало. Мельнинский договор 1422 г. положил начало долгому мирному периоду, и разоренный край вновь стал заселяться. Условия заселения по обе стороны, границы не были одинаковы. Во владениях Тевтонского ордена поблизости от разоренной Надровии, Скаловии и Ламатии (Ламатины, возле /450/ Куршского залива) жили пруссы. Великое прусское восстание (1260–1274) Тевтонский орден усмирил методами геноцида; сеть замков, утверждавшая его власть, была построена без учета возможного исполнения повинностей. Поэтому опустевший край оживал медленно, лежащие ближе к границе области в XIV в. очень страдали от литовских ударов. Результат всего этого – за время мирных десятилетий XV в. немногие колонисты из прусских земель смогли прийти в Скаловию и Надровию. Между тем, интенсивная литовская колонизация на нижнем Немане и в Северной Судовии (Занеманье) не прекращалась. Перейдя границу, литовские колонисты обосновались в Ламатии, Скаловии и Надровии. Администрация Тевтонского ордена (с 1525 г. – герцог Прусский) была в этом заинтересована – немецкие чиновники взяли под свой контроль новые литовские села и обложили их повинностями. В начале XVI в. Ламатия, Скаловия и значительная часть Надровии стали литовскими. Немногочисленные скалвы и прусские колонисты уже составляли там меньшинство. В середине XVI в. письменные источники еще упоминают о скалвских деревнях, но вскоре они были ассимилированы литовцами. Так на старых балтских землях появился новый литовский национальный ареал, находящийся под властью Тевтонского ордена (позднее – герцога Прусского). Исторически этот регион получил имя Малой Литвы (тем самым сообщив название Большой Литвы заселенной литовцами территории Великого княжества).

Малая Литва не была этнически однородной. Земли близ Куршского залива (вокруг Клайпеды и Шилуте) колонизировали жя- /451/ майты. На небольшой площади к югу от озера Виштитис обосновались южные аукштайты (дзуки) из Тракайского воеводства, пришедшие сюда через южное Занеманье (Симнас, Вейсеяй). На большой территории, включающей правобережье нижнего Немана, поселились люди, говорящие на западно-аукштайтском наречии и начавшие колонизацию от окрестностей Каунаса и волостей нижнего Немана, управляемых Жямайтским староством. Рядом с Клайпедой и на Куршской косе стали селиться пришедшие из Куронии латыши (в XV в. латгалы в Ливонии завершили ассимиляцию других балтских племен), однако на косе появились и литовские села. Государственная граница разделяла подданство и повинности, однако не прерывала общения жителей Малой Литвы с их сородичами. По обе стороны границы люди посещали базары и храмы.

В Малую Литву литовцы пришли уже как национально структурированный этнос. Поэтому ассимиляцию скалвов, ламатов и куршей предопределила не только их малочисленность, но и более высокий уровень этнического сознания у литовцев. Ассимиляция проходила легко, поскольку столкнулись родственные этносы. Прусские герцоги стали властителями над частью литовского народа. Однако эта часть не обрела привычной национальной структуры: в Малой Литве обосновались лишь литовские крестьяне. При наличии, пусть и малом, немецких рыцарей (позднее – дворян), мещан и священнослужителей, литовцы тут оказались в неблагоприятных этнических условиях, тем более что связи с Большой Литвой были лишь бытовыми. Литовских политиков интересовала территория Малой Литвы, но не этнический состав ее жителей. Всем этим и определилось отдельное историческое развитие Малой Литвы.