Чтение онлайн

Нет. Звонил Дули.

Лизи выпрямилась, прошлась пальцем по обтянутой резиной рукоятке револьвера, взяла его, откинула цилиндр. Простая задача, если уже приходилось это делать. Вставила патроны в гнезда, вернула барабан на место. Послышался короткий щелчок, свидетельствующий о том, что револьвер готов к использованию по прямому назначению.

В другой комнате Аманда смеялась над каким-то эпизодом. Лизи тоже улыбнулась. Она не верила, что Скотт все это спланировал; он даже не составлял плана своих романов при всей сложности некоторых из них. Говорил, что план выхолащивает работу над книгой, отнимает радость, которую доставляет эта работа. Он утверждал, что писать книгу – все равно что найти в траве яркую нитку и идти по ней, чтобы узнать, куда она выведет. Иногда нитка обрывалась и оставляла ни с чем. Но в других случаях (если тебе улыбнулась удача, если ты проявил смелость и выдержку) нить эта приводила к сокровищу. И сокровищем были не деньги, которые ты получал за книгу: сокровищем была сама книга. Роджеры Дэшмайлы этого мира не верили его словам, и Джозефы Вудбоди думали, что написание книги – нечто более важное, более возвышенное, но Лизи прожила со Скоттом много лет и верила. Создание книги представляло собой охоту на була. А вот не говорил он ей другого (хотя Лизи подозревала, что всегда об этом догадывалась): если нить не обрывалась, то она обязательно заканчивалась у пруда. Того самого пруда, к которому мы приходим, чтобы утолить жажду, забросить сети, поплавать, а иногда и утонуть.

Он это знал? В конце своей жизни он знал, что это конец?

Она выпрямилась еще больше, пытаясь вспомнить, отговаривал ли ее Скотт ехать с ним в «Пратт», небольшой, но известный гуманитарный колледж, где он в первый и последний раз читал отрывки из «Секретной жемчужины». Он потерял сознание на приеме после своего выступления. Через девяносто минут она уже сидела в самолете, а один из приглашенных на прием (кардиохирург, которого притащила на выступление жена) оперировал Скотта, пытаясь спасти ему жизнь или хотя бы помочь продержаться до того момента, как его перевезут в более крупную больницу.

Он знал? Он намеренно пытался оставить меня дома, зная, что грядет?

На все сто процентов Лизи в это не верила, но когда позвонил профессор Мид, разве она не поняла: Скотт знал, что-то надвигается. Если не длинный мальчик, то что? Не потому ли их финансовые дела были в столь безупречном порядке, все необходимые бумаги были подготовлены и подписаны? Не потому ли он принял все необходимые меры для разрешения будущих проблем Аманды?

«Я думаю, будет правильно, если вы вылетите как можно скорее и дадите разрешение на хирургическое вмешательство», – сказал тогда профессор Мид. Она так и поступила, позвонила в авиационную чартерную компанию, услугами которой они всегда пользовались, после того как поговорила с неизвестным голосом в городской больнице Боулинг-Грин. Представилась женой Скотта Лэндона, Лизой, и разрешила доктору Джантзену провести торакотомию (слово она едва выговорила) и «все сопутствующие процедуры». С авиакомпанией она говорила более уверенно. Ей требовался самый быстрый самолет. «Гольфстрим» быстрее «Лира» [115] . Отлично. Готовьте к полету «Гольфстрим».

В соседней комнате, где стояли телевизор и музыкальный центр, Аманда по-прежнему смотрела черно-белый фильм «Последний киносеанс». Там Анарен был домом, Джефф Бриджес и Тимоти Боттомс оставались молодыми, а старина Хэнк пел о храбром индейском вожде Ко-Лайге.

За окнами воздух начал краснеть, как это случалось, когда приближался закат в некой таинственной стране, однажды открытой двумя испуганными мальчишками из Пенсильвании.

Все произошло так внезапно, миссис Лэндон. Мне бы хотелось предложить вам некоторые ответы, но у меня их нет. Может, они есть у доктора Джантзена.

Но доктор Джантзен не помог. Он сделал торакотомию, но никаких ответов не дал.

«Я не знала, что это было, – думала Лизи, глядя, как покрасневшее солнце спускается к западным холмам. – Я не знала, что такое торакотомия, не знала, что происходит… да только, несмотря на все, я спряталась за пурпуром, спряталась».

Пилоты, пока самолет находился в воздухе, договорились о том, чтобы к трапу подали лимузин. «Гольфстрим» приземлился в двенадцатом часу, а вскоре после полуночи она подъехала к небольшому зданию из шлакоблоков, которое местные называли больницей. День выдался жарким, и ночью температура упала ненамного. Когда водитель открыл дверцу, у нее возникло ощущение, она это хорошо помнила, что она может протянуть руки, крутануть ими и выжать воду прямо из воздуха.

И еще, естественно, лаяли собаки (судя по всему, все собаки Боулинг-Грин лаяли на луну) и… Господи, все эти разговоры насчет d'ej`a vu, старик расхаживал по холлу, а две старушки лет восьмидесяти, никак не моложе, судя по всему, однояйцевые близнецы, сидели в комнате ожидания и смотрели прямо перед собой…

Прямо перед ней – двери двух лифтов, выкрашенных сине-серой краской. И еще на подставке табличка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ». Лизи закрывает глаза и одной рукой слепо тянется к стене, потому что в это мгновение не сомневается, что сейчас лишится чувств. И почему нет? У нее ощущение, что она совершила путешествие не только в пространстве, но и во времени. И это не Боулинг-Грин 2004 года, а Нашвилл 1988-го. У ее мужа и тогда возникла проблема с легкими. Проблема двадцать второго калибра. Безумец всадил в него пулю и всадил бы еще несколько, если бы Лизи не пустила в ход, и очень быстро, лопату с серебряным штыком.

Она ждет, пока кто-нибудь спросит, все ли с ней в порядке, может, даже поддержит ее, поможет устоять на шатающихся под ней каблуках-шпильках, но слышится только гудение старого пылесоса да откуда-то доносится слабое позвякивание колокольчика, которое заставляет ее подумать о другом колокольчике, звякающем совсем в другом месте. Колокольчик этот иногда звякает за пурпурным занавесом, который она повесила с тем, чтобы отгородить определенные эпизоды своего прошлого.

Лизи открывает глаза и видит, что за регистрационной стойкой никого нет. Свет горит в окошке с надписью «СПРАВОЧНАЯ», поэтому Лизи уверена, кто-то должен дежурить и в столь поздний час, но человек этот, он или она, отошел, может, в туалет. Пожилые близняшки в комнате ожидания уставились, как кажется Лизи, в совершенно одинаковые журналы. За входными дверями стоит ее лимузин. Его горящие желтые подфарники напоминают глаза какой-то экзотической глубоководной рыбы. По эту сторону входных дверей больница маленького городка дремлет в первый час нового дня, и Лизи наконец-то понимает, что если не «поднимет вой», как сказал бы ее отец, то будет предоставлена самой себе. И мысль эта порождает не страх, или раздражение, или замешательство, но глубокую печаль. Позже, возвращаясь самолетом в Мэн с останками мужа в гробу, Лизи подумает: «Вот когда я поняла, что он не покинет эту больницу живым. Он прошел свой путь на этой земле. У меня было предчувствие беды. И знаешь что? Думаю, последней каплей стала табличка перед лифтом. С долбаной надписью «НЕ РАБОТАЕТ». Да!»

Она может подойти к настенному щиту-указателю, на котором расписано, какие отделения находятся на том или ином этаже, может спросить у уборщика, который пылесосит коридор, но Лизи этого не делает. Она уверена, что найдет Скотта в отделении интенсивной терапии – куда еще его могли привезти после операции? – а отделение интенсивной терапии, само собой, на третьем этаже. Интуиция так сильна, что, подходя к лестнице, она готова увидеть у первой ступеньки знакомое волшебное полотнище из мешковины, пыльный квадрат грубой материи из хлопка с надписями «ПИЛЬСБЕРИ – ЛУЧШАЯ МУКА». Ковра-самолета, понятное дело, нет, и на третий этаж она поднимается вся в поту и с тяжело бьющимся сердцем. Но на двери действительно написано «ОТДЕЛЕНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ГББГ [116] », и ощущение, что все это происходит во сне, где прошлое и настоящее слились в кольцо без начала и конца, только усиливается.

Он в палате 319, думает Лизи. Она в этом уверена, хотя видит много отличий от той больницы, где ее муж лежал в последний раз. Самое очевидное – телевизионные мониторы у каждой палаты, на которых красным и зеленым высвечена различная информация. В том числе частота пульса и верхние и нижнее значения давления крови, в этом Лизи совершенно уверена. В чем еще у нее нет сомнений, так это в именах и фамилиях. Их она может прочитать. КОЛВЕТТ-ДЖОН, ДАМБАРТОН-АДРИАН, ТАУСОН-РИЧАРД, ВАНДЕРВУ-ЭЛИЗАБЕТ (Лизи Вандерву, думает она, здесь нас две), ДРАЙТОН-ФРАНКЛИН. Она приближается к палате 319 и думает: Сейчас из палаты выйдет медсестра, держа в руках поднос с завтраком Скотта, спиной ко мне. Я не собираюсь пугать ее, но, конечно, напугаю. Она уронит поднос. С тарелками и кофейной чашкой ничего не случится, они крепкие, выдерживали и не такое, а вот стакан из-под сока разлетится на миллион осколков.

Но она идет по коридору глубокой ночью, а не утром, под потолком не вращаются лопасти вентиляторов, и на мониторе над дверью палаты 319 совсем другие имя и фамилия: ЯНЕС-ТОМАС. Но чувство d'ej`a vu так сильно, что она приоткрывает дверь и заглядывает в палату. Видит на единственной кровати огромную тушу – Томаса Янеса. А потом вдруг наступает пробуждение, свойственное лунатикам: Лизи оглядывается с нарастающими страхом и недоумением: Что я тут делаю? Мне может крепко достаться за то, что я пришла сюда одна, без сопровождающего. Потом она думает: ТОРАКОТОМИЯ. Она думает: КАК ТОЛЬКО ТЫ ДАЛА РАЗРЕШЕНИЕ НА ХИРУРГИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО? И буквально видит слово «ХИРУРГИЯ», пульсирующее красными, роняющими капли крови буквами. Вместо того чтобы уйти, она направляется к ярко освещенному островку в центре коридора: сестринскому посту. Ужасная мысль начинает выплывать из подсознания,

(а если он уже)

и она загоняет ее обратно, в темные глубины.

На посту одна медсестра, одетая в униформу, по которой скачут персонажи мультфильмов киностудии «Уорнер бразерс», что-то лихорадочно записывает в разложенные перед ней истории болезней. Вторая что-то наговаривает в миниатюрный микрофон, приколотый к лацкану куртки более традиционной униформы, судя по всему, информацию, которую считывает с монитора. За ними видна голова рыжеволосого долговязого мужчины, спящего на раскладном стуле. Подбородок прижат к белой рубашке. Пиджак, который висит на спинке стула, из той же темной материи, что и брюки, то есть мужчина пришел в больницу в костюме. Незнакомец сидит без туфлей и галстука. Лизи видит, что кончик последнего торчит из кармана пиджака. Руки мужчины лежат на коленях. У Лизи, возможно, было предчувствие, что Скотт не покинет городскую больницу Боулинг-Грин живым, но она и подумать не может, что перед ней хирург, который оперировал Скотта, продлил ему жизнь, и теперь они смогут попрощаться после двадцати пяти хороших (чего там, отличных) лет, проведенных вместе. Лизи предполагает, что спящему лет семнадцать, он – не мужчина, а юноша, вероятно, сын одной из медсестер.