Чтение онлайн

Фредерик Борент, аспирант кафедры английского языка и литературы, который встречал самолет Скотта, также упоминал о кашле и сказал, что Скотт попросил его остановиться у аптеки и купил пузырек найкуила [117] . «Наверное, у меня грипп», – сказал он Боренту. Аспирант очень хотел услышать, как Скотт читает свой новый роман, и спросил, удастся ли тому выйти на сцену. «Я вас удивлю», – ответил Скотт.

Борент точно удивился. И получил огромное удовольствие. Как и большая часть слушателей Скотта. Согласно заметке в «Боулинг-Грин дейли ньюс», Скотт своим чтением «почти что зачаровал» аудиторию, лишь несколько раз останавливаясь, чтобы чуть откашляться, словно у него першило в горле. Но это покашливание сводилось на нет маленьким глотком воды из стакана, который стоял у него под рукой. Говоря с Лизи несколькими часами позже, Джантзен по-прежнему пребывал под впечатлением жизненной энергии, которая так и бурлила в Скотте. И вот это его изумление в сочетании со словами мужа, переданными ей заведующим кафедрой английского языка и литературы во время их телефонного разговора, проделали дыру в тщательно оберегаемом занавесе, которым Лизи отгораживалась от воспоминаний, во всяком случае, на время. После выступления, перед самым началом приема, Скотт сказал профессору Миду следующее: «Позвоните моей жене, хорошо? Скажите, что ей, возможно, придется прилететь сюда. Скажите, что я, похоже, съел что-то не то после захода солнца. Это у нас такая шутка».

Лизи делится с молодым доктором Джантзеном своим самым жутким страхом, даже не подумав, а стоит ли:

– Скотт от этого умрет, не так ли?

Джантзен медлит с ответом, но наконец-то она видит – он молод, но не мальчик.

– Я хочу, чтобы вы увидели его, – говорит он, затянув паузу. – И я хочу, чтобы он увидел вас. Он в сознании, но это ненадолго. Вы пойдете со мной?

Джантзен идет слишком быстро. Останавливается у сестринского поста, и медбрат, который дежурит в эту ночь, отрывается от журнала «Современная геронтология». Джантзен что-то говорит ему. Медбрат отвечает. Разговаривают они шепотом, но на этаже очень тихо, и Лизи ясно и отчетливо слышит три слова, которые произносит медбрат. Они ее ужасают.

– Он ее ждет, – говорит медбрат.

В дальнем конце коридора две закрытые двери. На них – ярко-оранжевая надпись:

Слева от дверей раковина, над которой Джантзен моет руки, а потом, по его указанию, Лизи проделывает то же самое. На тележке-каталке справа лежат марлевые маски, латексные перчатки в герметичной упаковке, эластичные желтые бахилы в картонной коробке с надписью «БЕЗРАЗМЕРНЫЕ», аккуратная стопка зеленых хирургических халатов.

– Изолятор, – говорит Лизи. – Господи, так вы думаете, что мой муж подхватил штамм Андромеды?

Джантзен пожимает плечами.

– Мы думаем, что у него, возможно, какая-то экзотическая пневмония, а может, птичий грипп, мы пока не можем идентифицировать его болезнь, и она…

Он не заканчивает фразу, похоже, не знает, как это сделать, и Лизи приходит ему на помощь.

– Она быстренько прибирает его к рукам. Как говорится.

– Маски будет достаточно. Миссис Лэндон, если у вас нет порезов, а я их не заметил, когда…

– Думаю, о порезах можно не волноваться, и маска мне не нужна, – прерывает она его и открывает левую дверь, прежде чем он успевает возразить. – Если болезнь заразная, я ее уже подцепила.

Джантзен следует за ней в изолятор Олтона, натянув одну из зеленых масок на нос и рот.

В изоляторе, который занимает дальнюю часть коридора пятого этажа, четыре бокса. Из всех мониторов светится только один, лишь из-за одной двери доносится пиканье больничной техники и устойчивый шум потока подаваемого кислорода. Имя на мониторе (под значениями ужасно быстрого пульса: 178 ударов в минуту и ужасно низкого давления: 79 на 44) – ЛЭНДОН-СКОТТ.

Дверь наполовину открыта. На табличке, которая крепится к ней, нарисован оранжевый язычок пламени, перечеркнутый жирным крестом. Ниже, яркими красными буквами, разъяснение: «НИКАКОГО ОТКРЫТОГО ОГНЯ, НИКАКИХ ИСКР». Лизи – не писатель, определенно не поэт, но в словах, которые она читает, сосредоточена необходимая и достаточная информация о том, как все заканчивается. Это черта, подведенная под ее семейной жизнью, та самая, какую проводят под числами, которые требуется суммировать. Ни огня, ни искры.

Скотт, который оставил ее, как обычно, нагло прокричав: «Увидимся позже, Лизи-гатор», перекрывая ретророк группы «Флейминг грувис», рвущийся из динамиков CD-плейера их старого «форда», сейчас лежит, и его глаза смотрят на нее с бледного, как молочная вода, лица. Собственно, только они и живы, и просто раскалены. Горят, как глаза совы, застрявшей в печной трубе. Скотт лежит на боку. Аппарат искусственного вентилирования легких отодвинули от кровати, но она видит слизь-флегму на трубке и знает,

(замолчи маленькая Лизи)

что в этом зеленом дерьме есть вирусы и микробы, которые никто не сможет идентифицировать даже с помощью самого лучшего электронного микроскопа этого мира и всех баз данных, существующих под этим небом.

– Эй, Лизи…

Шепот, можно сказать, бесшумный («Не громче дуновения ветра под дверью», – как мог бы сказать старый Дэнди), но Лизи слышит мужа и идет к кровати. Пластмассовая кислородная маска висит на шее, газ шипит. Две пластиковые трубочки торчат из груди, где свежие разрезы выглядят как нарисованная ребенком птичка. Трубки, которые выходят из спины, невероятно огромные в сравнении с теми, что на груди. Охваченной ужасом Лизи кажется, что размером они с радиаторные шланги. Трубки прозрачные, и она видит мутную жидкость и окровавленные кусочки тканей, которые плывут по ним к какому-то похожему на чемодан аппарату, стоящему на кровати у него за спиной. Это не Нашвилл, не пуля калибра 0,22 дюйма. И хотя ее сердце не желает с этим смириться, одного взгляда достаточно, чтобы убедить разум: Скотт умрет еще до восхода солнца.

– Скотт. – Она опускается на колени рядом с кроватью и берет его горячую руку в свои холодные. – Что ты с собой сделал на этот раз?

– Лизи. – Ему удается чуть сжать ее руку. Дышит он с тем же свистом, который она хорошо запомнила в тот день на автомобильной стоянке. Она знает, что он сейчас скажет, и Скотт ее не разочаровывает. – Мне так жарко, Лизи. Лед?.. Пожалуйста?

Она смотрит на столик у кровати, но там ничего нет. Смотрит через плечо на врача, который привел ее сюда, теперь превратившегося в Рыжеволосого-Мстителя-в-Маске.

– Доктор… – начинает она и внезапно осознает, что не может продолжить. – Извините, забыла вашу фамилию.

– Джантзен, миссис Лэндон. И это нормально.

– Можно дать моему мужу немного льда? Он говорит, что ему…

– Да, разумеется. Я сам его принесу. – Врач тут же исчезает за дверью. Лизи понимает, что ему требовался предлог, чтобы оставить их вдвоем.

Скотт снова сжимает ее руку.

– Ухожу, – говорит все тем же едва слышным шепотом. – Извини. Люблю тебя.

– Скотт, нет! – И резко добавляет: – Лед! Сейчас будет лед!

Должно быть, с невероятным усилием (дыхание становится еще более свистящим) он поднимает руку и гладит ее по щеке одним пальцем. Вот тут из глаз Лизи начинают литься слезы. Она знает, что должна его спросить. Панический голос, который никогда не называет ее Лизи, только «маленькая Лизи», этот хранитель секретов, вновь заявляет, что нельзя, нельзя ни о чем спрашивать, но она не собирается его слушать. У каждой семейной пары, за плечами которой многолетняя совместная жизнь, два сердца, светлое и темное. И теперь в дело вступает их темное сердце.