Чтение онлайн

Юмор стал той кривой дорожкой, прокравшись по которой снова вошел в моду язык цветов. Его символическая уклончивость вызывает улыбку, делая проходными самые смелые послания: скажем, антуриум, во Франции прозванный «огненным язычком», сулит «жаркие поцелуи» и «сногсшибательный поцелуй взасос», декоративная капуста намекает на желание иметь ребенка, а жгучий стручковый перец — на желание как таковое. Что до веточек дикого лавра с красными ягодами, это растение со всей прямотой заявляет: «Смотри-ка, странное дело, но у меня начинает образовываться симпатичная маленькая удочка; да нет, ничего страшного, пока все под контролем». (Прочие примеры взяты из этой же книги.) Подобные вещи всегда удобнее сообщать посредством цветов.

С другой стороны, женское внимание можно привлечь и умышленной грубостью, ничем не оправданным хамством: отпускать пренебрежительные замечания насчет ее одежды, оглушать ее болтовней или, как в «Love Story», набрасываться с бранью. Похабные выражения в силу самой своей недопустимости могут показаться простодушной, естественной реакцией и воздействовать в желательном смысле. Катрин Панколь в «Скарлет» описывает весьма расхожую ситуацию: женщина обращается к мужчине с упреками, зачем он ее преследует. Он же отвечает: «Да это я вовсе не за вами увязался. Я тащусь следом за самой красивой в мире задницей». Бодрийяр вспоминает следующий двусмысленный диалог: «Уведи меня к себе в комнату и поцелуй». — «В твоей манере выражаться есть что-то странное, она оставляет желать лучшего». С одной стороны, похабщина в разговорах — явление прискорбное, но с другой — она, эта похабщина, может сыграть роль «соблазнительного украшения», сладострастного намека, потому что она и слишком груба, чтобы быть правдой, и слишком неучтива, чтобы быть обманом. Это форма вызова, а стало быть, обольщения. Когда кадришь, все позволено, включая дурные шутки вроде той, что про грузовик, да, позволено, но только как последнее средство: попросив девушку сказать «Грузовик», со смехом изобразить ей звук клаксона «Бип-Бип!». «Это очень действует на пьяных девиц, и потом, ничем же не рискуешь, разве что в крайности схлопочешь по морде», — учит нас Фредерик Бегбедер.

Циничная искренность («Перепихнемся?») пережила свой звездный час в шестидесятых. Один ретивый кадрежник, имевший любовниц без числа, утверждал, что ему было достаточно встать на перекрестке людной улицы и задавать каждой проходящей мимо красотке вопрос, не хочет ли она с ним лечь. Ему случалось получить несколько оплеух, но какая-нибудь непременно соглашалась. Эта тактика была высмеяна впоследствии (в 1984-м) в фильме «Слава женщинам», где Ролан Жиро с этим единственным вопросом на устах трудолюбиво прочесывает пляж.

Впрочем, лобовая сексуальная атака не совсем вышла из моды: иным случается попросту «вытащить наружу свой член в такси» или «продемонстрировать свои груди», окатить водой свой купальник, чтобы сделался прозрачным. Но это срабатывает только со шлюшками и распутниками, учебники кадрежа такого не советуют, причем здесь они солидарны с законом. А вот специализированные газеты и сайты, те, в которых любовные объявления сопровождаются изображениями половых органов крупным планом, уделяют некоторое внимание этому стилю сближения.

Непрямой способ сближения предпочтительнее: это же одно удовольствие — скрывать повод для встречи за подстроенными совпадениями. К примеру, чтобы заговорить с девушкой, можно наброситься на лихача-водилу, утверждая, что он ее чуть не переехал. Или на улице вместо того, чтобы последовать за нею, перейти на другую сторону и обогнать ее, чтобы затем выйти ей навстречу. «Идеальный образ действия при кадреже — притвориться, что и в мыслях не имеешь кадрить». Некоторые учебники рекомендуют прогуливаться с собакой или с малолетним племянником, одолженным ради такого случая. Тогда разговоры завязываются сами собой. В то же время крайних средств желательно избегать, они рискованны, как, к примеру, такое: начать тонуть в присутствии обольщаемого мужчины в надежде, что он вас спасет. (Подобный прием использует двадцатилетний Маню в фильме «Свидетели» Андре Тешине (2007).)

Вдруг оказалось, что старые рефлексы отжили свое. Так, попросить девушку о помощи ныне более эффективно, нежели самому оказать ей услугу. Вместо того чтобы во время проливного дождя предложить ей зонтик, имеет смысл попросить позволения укрыться под ее зонтиком. В числе классических приемов можно назвать такие: мужчина спрашивает у незнакомки совета, какой ему выбрать подарок для своей сестры или как проехать к вокзалу, а то и просит таблетку аспирина. Он также может попросить ее попозировать для фотографии, чтобы оживить заинтересовавший его пейзаж или строение, а затем выясняет ее адрес, чтобы прислать отпечатанные снимки. «Но держите ухо востро, — предупреждает Аньес Лор. — Тут важно, чтобы женщина, которой вы домогаетесь, была уверена, что вам в самом деле нужна помощь, в противном случае этот ход окажется куда менее выигрышным».

Некоторые авторы без колебаний превозносят такой прием, как умышленное причинение ущерба: врезаться в девушку во время катания на лыжах, запорошить ей глаза песком на пляже или угодить в лицо мячом, в сутолоке наступить ей на ногу, опрокинуть на нее стакан, помять ее автомобиль. Другие, сочетая простодушие, юмор и лесть, обращаются к незнакомке, к примеру, с вопросом, не манекен ли она, «а то у меня такое чувство, будто я уже где-то вас видел».

Патрик Харрис разворачивает перед читателем свои стратегические наработки по части устройства фальшивого недоразумения, являя на этой почве пример разнузданной фантазии. Это он и называет «кадрежем по-научному» в противоположность дикарскому кадрежу, при котором к девушке подкатываются напрямик, под дурацким предлогом («Что вы делаете сегодня вечером?»), и кадрежу спонтанному, выбирающему правдоподобные предлоги (заявить, к примеру, что вы любите Сартра, увидев, что девушка читает одну из его книг). Надо «изобрести повод для встречи», чтобы предотвратить нежелательный ответ девушки. Он без зазрения совести ведет речь о манипуляции и выступает апологетом лжи: «Итак, необходимо найти к девушке подход, связанный с темой, камуфлирующей ваши подлинные мотивации». С этой целью он измышляет целую серию сценариев, смысл которых сводится к нескольким общим моментам: начать с извинения, что беспокоите ее, потом заверить, что кадрить и не думали, когда же контакт наладится, перейти на «ты». Все строится на возбуждении сочувствия и расчете на материнский инстинкт: изображать робость (мол, вы посредник, говорящий с ней от имени своего брата, а потом признаться, что стараетесь для себя), прикидываться неловким (дескать, «я держал пари с приятелями, что заговорю с самой красивой девушкой в дансинге»), симулировать боль (например, укус змеи, чтобы умолять отсосать яд).

Этап вхождения в тему широко разработан учебниками кадрежа, которых за последние четверть века развелось множество. Столь же пространно трактуются в них другие (их тоже уйма) этапы кадрежа, на которых мы не будем останавливаться столь подробно: как поддержать разговор, как пригласить выпить по рюмочке, выяснить координаты и потом добиться второго свидания, найти способ разделить какие-либо общие занятия, привести свою пассию домой и перейти наконец к тому, что с самого начала было на уме у обоих: к постели.

Изобретение в пятидесятых кадрежа в строгом смысле этого слова и революция нравов, которую мы переживаем уже пол столетия, имели то следствие, что большинство противоречий, рассмотренных в этой истории любовных завоеваний, оказалось снято. Противоречие между представлением о бессознательном обаянии и надобностью овладевать техническими приемами поначалу обострилось из-за научных объяснений, связавших обольщение с неконтролируемыми феноменами (феромонами, телесными микросигналами), с одной стороны, и воскрешением «искусства» кадрежа, приемами которого пользуются «Pick-Up Artists», PUA — с другой. Однако все больше мостов наводится между этими двумя разновидностями кадрежа: сознательное использование телесных сигналов, применение испытанных техник с целью сокрытия своих комплексов. В нашей культуре, питающей склонность одновременно и к подлинности, и к ролевым играм, к спонтанности и к результативности, мистификация, не вызывает такого сурового порицания, какое внушил дискредитированный знаменитый обольститель, севильский «озорник» (burlador). Молодежь отличает позерство «задаваки», которое не расценивается как обман, от «выдрючиванья», которое бросает вызов своей среде или входит в глубинное противоречие с собственной натурой. Дело доходит до оправдания лжи, поскольку она содержит долю истины, сообщая если не о способностях, то о мечтаниях вруна, а также порой доказывает искренность его чувств, если он прибегает к обману «с добрыми намерениями».

Возникшее поначалу противопоставление кад-режника и обольстителя поспособствовало тому, что последний обрел новую значительность, ибо его цели возвышенней: брак, долговременный роман, пробуждение чувства. Здесь реальность проступает еще не столь отчетливо, ведь можно искать связи на один вечер, не исключая, что она продлится хоть до гробовой доски, или, напротив, отвергая долговременные обязательства, позволить отношениям мало-помалу влиться в русло твоей жизни. Во многих случаях традиционный порядок развития отношений от любви к сексу меняется на противоположный: половой контакт, идущий на лад, служит предисловием глубокого чувства. Отсюда снова обретает ценность кадреж на один вечер, который совсем не обязательно приводит к бесконечному умножению дешевых побед.

Диалектика «солнечного удара», пылкого влюб-ления («enamoration»), описанного Франческо Альберони, также ведет к утверждению решающей роли первого впечатления: «мини-солнечный удар», еще подвластный воле и зачастую отрицаемый литературными и киногероями, наперекор их неловкости или страху перед ответственностью в конце концов порождает ту романтическую страсть, что отныне становится желанной основой взаимоотношений пары.

История кадрежа богата дихотомиями такого рода, которые зачастую оборачиваются штампами. Наиболее расхожим из подобных общих мест, бесспорно, является противопоставление активного кадрежа, вменяемого в обязанность мужчине, и пассивности женщины, чья роль ограничена ожиданием, некоторыми провокациями, сигналами, намекающими на возможность согласия. И то благо, ведь сама необходимость ее согласия — завоевание недавнее, да и оно относительно, если учесть растущую статистику изнасилований и не вполне упраздненную до сей поры практику заключения браков по сговору семей. Несмотря на возрождающуюся в последнее время моду на агрессивный и циничный мачизм, есть надежда, что женская эмансипация, новое равновесие взаимоотношений пары, внимание к личностному развитию каждого в конечном счете приведут к размыванию старых клише. Тогда, может быть, кадреж и в самом деле станет при республике тем же, чем была галантность при монархии.