Чтение онлайн

Они все меня так довели сегодня, что я решил хоть немного отвлечься и спрятался в душевой женской спортивной раздевалки, чтоб увидеть, чем толком отличаются от нормальных людей старшеклассницы. Кто ж их знал, что они этим душем пользуются! Просто не знаю, пацаны всё время как-то и так… Почесал под мыхами, переоделся в трико из трико и домой. У нас и душевая-то традиционно завалена всякой бурдой. Эх, надо было мне сразу внимание обратить, что у них там порядок какой-то неестественный, будто работает всё! Ну да сегодня, честное слово, было не до того. Вот и влип. Понял, конечно, чем отличаются – орут они несусветно и хором! Но никакого ожидаемого удовлетворения не получил. Они даже пораздеваться толком не успели, хоть впрочем, даже если бы и успели… Я сквозь них, как сквозь строй проходил и не увидел бы от них ничего для себя особо прекрасного в любом случае, потому что они чем-то разным меня по башке лупили. Не больно, конечно, но ужасно весело. Причём больше ужасно, я и впрямь там почти что струхнул на их хай. В общем, выдали они мне заключительного пендаля, на нём я раздевалку их и покинул, как на крыльях. А чтоб не горевал, они стопку книжек моих наугад из моего сундука выхватили и, первым делом, дневник. Портфель полетел вслед мне под задницу, а то всё они пригрозили отнести и отдать с полным отчётом директору. Ох, уж лучше б директору! Ну почему не сделать, как сказал! Наверное, Леночка просто попалась им по дороге. Лучше б директору. Как-никак мужик, он бы понял меня… Ну в крайнем случае выдал бы ещё одного пендаля, хотя от него этого, конечно, не дождёшься с его очкастой физиономией отчаянного пацифиста. Но отдать Леночке… Бля! Это они явно рамсы мне все спутали. Как я буду теперь объяснять?! Я очень расстроился. И разочаровался в этом никудышном по всем понятиям мире…

Дома что-то похрумал, поспал, вот и вечер тебе здравствуйте. Со сна вроде как отлегло, а тут вспомнилось вновь, что в гости идти, и опять внутри всё зашлось. Одно утешало – не далеко. В нашем доме вообще пол школы учителей проживало, а Леночка и вовсе со мной в одном подъезде жила, только выше на три этажа. Пулей туда и обратно смотаюсь, подумал, не стану ничего объяснять, хватит на сегодня с меня! Ну собрался… Пошёл…

«И чё припёрся?», мелькнула спасительная мысль задним числом уже на пороге, когда я давил на звонок, «Ведь и в школе отдали б тебе твой дневник! И сдался он тебе!» Но ретироваться уже не было ни сил, ни возможностей, ни даже просто желания. В дверях послышался звук открываемого замка.

Леночка стояла на пороге в тонком, запахиваемом обеими руками, халатике и пыталась опознать мою фигуру в лишённом лампочки пространстве лестничной клетки.

– Вовочка? Ах, да! Заходи!

Я удобно расположился в узком коридорчике её прихожей и застыл как статуй в ожидании учебников и пытки вопросами. «Я сейчас!», Леночка скрылась на мгновение в дверном проёме комнаты и появилась с блестящим пакетом в руках, в контурах которого угадывались мои научные причиндалы. Она протянула мне пакет, в который я немедленно вцепился, как тузик в тряпку. И в этот момент, согласно задуманному мною плану, я и должен был бежать, не дожидаясь дальнейших мучений. Но я не побежал. Во-первых, там было тепло. Тепло там было и во-вторых, и в-третьих, да ещё эти учебники, доставшиеся без всякой предварительной взбучки и явно без задней мысли!.. Даже как-то не по себе… Меня немного заклинило, и я только дёрнулся к двери, но слова Леночки запросто вернули меня в положение пограничного столбика.

– Вовочка, не уходи сразу! Я оладушков нажарила, – это её «оладушков» прозвучало в точности как у моей бабули. – Пошли чай пить. Я поговорить с тобою хотела давно. Не уходи!..

– Ну ладно! – пробурчал я как слегка примороженный и, не поднимая глаз, стал сковыривать с себя сапоги.

Задвинув в угол шузы, я пхнул куда-то учебники и продвинулся на кухню, где и приземлился на край табуретки. Оладушки возвышались на столе аппетитной горкой в большой тарелке, а на сковороде ещё шипела яичница. С утра в треволнениях и на своих обычных полубобах я почувствовал волну лёгкого энтузиазма, поднимавшуюся из возрадовавшегося желудка. И тут начались метаморфозы с моим взглядом. Сначала я пытался ещё держаться обычной своей манеры поведения и рассматривал окружение, минуя Леночку, передвигавшуюся между плитой, столом и мойкой. Особо в этот момент меня поражал контраст наших двух совершенно одинаковых в планировке квартир. У Леночки кухня была, например, похожа на какой-то цветок изнутри, если залезть в него с ногами до того как он раскрылся рано утром… Моя кухня была похожа на взорвавшийся мусоропровод. Но всё же держать долго взгляд вне предмета, который занимает тридцать процентов на твоём экране, да ещё передвигается при этом туда-сюда, становилось всё сложней – я начинал привыкать к Леночкиному существованию в этом мире. Поэтому, когда она остановилась прямо передо мной, обернулась и спросила «Ты что пить любишь? Чай или кофе?», я медленно поднял на неё глаза и, кажется, не опустил их до сих пор. И сейчас она стоит с тем же непонятным для меня вопросом в чуть распахнувшихся тёмно-карих глазах, халатик бесстыже демонстрирует точёную нежность её шейки, а тонкие губы вздрагивают от внимания, готовые уже на очередную искромётную улыбку. И я сказал:

– Водку!

Леночка даже показалось чуть обиделась. Но как выяснилось – только показалось. Потому что в следующий момент полотенце в её руках взметнулось и хлопнуло меня по голове, что помогло мне и вовремя. Леночка ещё только собиралась смеяться, когда я выпалил:

– Я больше всё! Простите! Леночка, кофе!

Кажется, я совершил ошибку ещё большую относительно первой, потому что теперь уже Леночка по-настоящему чуть спала с лица и, отвернувшись к шкафчику, потянулась за коробочкой кофе уже в наступившем неловком молчании. Я заторможено смотрел на её неописуемой красоты стройную ножку, показавшуюся из-под приподнявшегося края халатика, и не совсем понимал – чего нашкодил? З переляку я даже подумал, что может быть у меня незаметно слово вырвалось какое-нибудь моё обычно-матерное.

– Почему – «Леночка»? – не оборачиваясь ко мне, тихо спросила Леночка.

У меня словно камень с сердца упал – а! Это я забылся просто и впервые обратился к Леночке напрямую и вслух. Но на объяснения мощности моего интеллекта ещё не хватало.

– Потому что я – Вовочка! – только и смог выпалить я. – Вы же первая так на меня назвались!

– Как – так? – до Леночки кажется стал доходить комизм и этой ситуации, она обернулась с её обычной мягкой улыбкой. – А до этого как «на тебя назывались»?

– Ну… по разному… – запнулся я, отсеивая в уме полунормативные свои наименования. – Когда Воха, когда Волопас… А в школе меня зовут Бондарчук!

– Нет, это не зовут!.. – вздохнула Леночка. – Это фамилия. А я значит Леночка? Как страшная месть за «Вовочку»…

– Нет, не только как месть, – зашевелились натужно мои мозги, уж что-что, а обижать это неземное создание мне хотелось меньше всего. – Просто я не знаю больше, как вас называть!

Она сняла с плиты кофе и, окончив, наконец, все приготовления, опустилась напротив меня за стол.

– А Елена Сергеевна? – спросила она, внимательно глядя куда-то мне прямо в глаза.

– Нет! – засмеялся я. – Никакая вы не Елена Сергеевна! Я так просто не смогу вас называть, вы же воздушная вся какая-то. Я лучше тогда молчать буду!

– Все оставшиеся годы учёбы? – улыбнулась Леночка.

– Запросто! – согласился я. – Тем более я может опять на второй год останусь и мне меньше придётся вас называть!

– Ну хорошо! Ешь, давай! – она легко потрепала меня по вихрам и взяла свою чашечку кофе.

А я застыл с оладушком на губах. Меня будто нечаянно накрыло осмысление мною же сказанных только что слов. Я поднял во второй раз в жизни глаза на Леночку и понял, что я не хочу, совсем не хочу, до съёживания в прессе не хочу остаться ещё раз на второй год и соответственно сменить классного руководителя!

– Вовочка, что такое? – в глазах Леночки мелькнуло беспокойство на грани с испугом. – Обжёгся? Не вкусно?

– Леночка, я вас люблю! – произнёс кто-то над моим ухом.

Я даже обернулся и проверил потом – нет, никого. Это не кто-то был. Это был и остаюсь с тех пор я. Я произнёс вслух слова, которые известны мне были лишь фрагментарно и понаслышке. Похоже, я даже сам от себя такого номера не ожидал…

– Ой! – облегчённо вздохнула Леночка. – А я подумала, что пересолила и испугалась! Знаешь, как я один раз перепутала соль с сахаром, а папа с работы пришёл, узнал, что я оладушек напекла, и съел их все на моих глазах, даже слова не проронил! А я случайно последний дожарившийся оладик со сковородки попробовала, и у меня чуть язык от соли не оторвался! Вот подумала, вдруг и сейчас…

Я начал пыхтеть от смеха со своим уже благополучно прожёвываемым оладушком на зубах, представив бедного Леночкиного папу столь безнадёжно влюблённого в дочь.

– Нет, Вовочка, так не пойдёт! – сказала Леночка, наблюдая окончание моих пыхтений. – Мы то смеёмся с тобой, то замираем и ничего не едим. Не разговариваю с тобой пятнадцать минут! Ешь! Потом поговорим.

И действительно минут пять-десять за столом царило гробовое молчание, нарушаемое лишь лёгким потрескиванием моих ушей. Я натягался оладушек и между делом управился с яичницей. Всё ещё более, казалось, потеплело вокруг, когда я приканчивал вторую чашку обжигающего кофе.

А потом Леночка спрашивала меня о моей жизни, о без вести павших родителях, о бабушке и об отношении к разным школьным предметам, а я сидел разомлевший от простирающегося вокруг тепла, одуревший слегка от необходимости и возможности смотреть на это очаровательное создание, сидел и плёл, плёл и плёл без зазрения совести… Моя бабушка представала то славной героической лётчицей заполярья, то (видимо попутно) скромной акушеркой одной из московских клиник, принявшей в свои добрые руки самого Стацюковича. Мои родители были то подпавшими под власть недуга учителями, которых в бытность мою ещё в детском саду отлучили от нашей же школы за всё более систематический нетрезвый вид; то они становились тайными стратегическими инженерами-ядерщиками, облучившимися и знающими оттого свой жизненный срок; а то вдруг предки мои оказывались и вовсе уроженцами далёких заокеаний, сознательно пошедшими на шпионский подвиг самоуничтожения ради выяснения нашей главной военной тайны. Предметы в школе меня интересовали примерно все одинаково – я с одинаковым равнодушием пропускал как гуманитарные, так и точные дисциплины. О жизни же своей я мог и вовсе рассказывать часами. Я и рассказал бы, если бы не заметил вдруг падение планки серьёзности у Леночки в отношении моих россказней. А несерьёзно я рассказывать не любил, да, наверное, и не мог. С осоловелыми глазами я уставился на Леночку подавляемый пониманием того, что прекраснейший вечер моей жизни подходит к концу, и сейчас меня выпрут домой, к моим тараканам и к огрызку селёдки, символизировавшему основы полной и безоговорочной моей свободы посреди кухонного стола с июля месяца хорошо хоть этого года. «К бабушке, что ли, пойти?», подумал я и взглянул на часы. Было поздно. Я бы дошёл и ночью, конечно, и бабушка бы открыла, но было всегда, честное слово, жалко будить и пугать бабулю по ночам своими визитами. Причём и переживала-то она не столько за себя, сколько за то, что мне довелось так поздно идти по городу. Поэтому на такие подвиги я давал себе внутреннее добро лишь в случаях возвращения из каких-нибудь дальних странствий. Леночка посмотрела на меня вопросительно: