Чтение онлайн

– Профсоюзник,- не вдаваясь в лишние подробности, отвечал тот.

– Профессия такая?
– бабка уставилась на него, как на сфинкса.- Хотя ты и профсоюзник какой-то странный. Он вон тоже по этой части,- она кивнула на Камилла,- но про него все известно: сидит в конторе, ему деньги несут, а он их в книжечку записывает...

– Я еще и железнодорожник,- возразил тот, но бабка не дала обмануть себя:

– Ладно! Железнодорожники поезда гоняют да вагоны чистят, а ты штаны просиживаешь, мозоли на заднице натираешь. Деньги мусолишь. Сколько их через твои руки проходит?

– Большие суммы.- Камилл сразу набрался важности.- Мы собираем у всего муниципалитета.

– Почему мы? Не мы, а ты. Все вы, гляжу, сообща делаете. Или так представляете, чтоб одному в ответе не быть... И ничего тебе не остается? К рукам не прилипает?

Камилл нагнул голову, избычился, насупился.

– Я честный человек, мать. Потому и доверяют.

Мать не стала с ним спорить.

– Нашли человека из честной семьи.- Она язвительно усмехнулась: - Сиди дальше принимай. И нам, может, пригодится. Нельзя, говорят, яйца в одну корзину класть. Вдруг ваши к власти придут, тогда у нас свой человек там будет.- Камилл поднял голову, заранее возгордился, она же спустила его с небес на землю: - Если ты, конечно, к этому времени о нас помнить будешь.- И объяснила остальным, не ведая сочувствия и жалости: - Приятели у него такие, что отца с матерью забудут и повесят - и все по идейным соображениям. Если по России судить. Да и по нашим: когда якобинцами были да санкюлотами.

– Будет тебе,- остановил Андре мать, которая слишком далеко зашла в своих нареканиях: он был удачливым предпринимателем и позволял себе возражать главе семейства.- Ничего подобного у нас не будет.

Та не стала спорить:

– Не будет - и хорошо. Проведи ее к себе, Робер - покажи комнату. Ты-то сам остаешься?

– Нет, наверно. Уеду.

– К какой-нибудь крале новой? Подруге сказал, что сюда поехал, а сам на сторону?.. Это твое дело - делай что хочешь,- прибавила она, видя, что он собирается уверять ее в обратном.- Тут я тоже с пальцев сбилась, счет твоим Полинам да Люсеттам потеряла,- и снова повернулась к Рене, которая стояла неловко среди гостиной - ей было не по себе в новом окружении.- Приедешь летом?

– Приеду.

– Вот и хорошо. Будешь жить на всем готовом. В комнате этой - которую твой отец потерять боится... Все, гляжу, революционеры - пока чужое делить. А как до своего доходит, куда все девается?.. Какая-то ты все-таки шероховатая.

– Не привыкла,- подсказал Андре, но бабка сама это знала и не это имела в виду.

– Я вижу. Что твоя мать к нам не обращалась никогда? Глядишь бы, и помогли. Я сама напомнить о себе хотела, да не люблю навязываться... Я слышала, вы плохо жили одно время. Сейчас лучше?

– Лучше.

– Ну и слава богу... Гордая твоя мать - поэтому и не обращалась. И ты такая?
– Рене замешкалась с ответом, и бабка не стала допытываться, только посоветовала: - Надо бойчее быть, покладистее. Не ждать, когда к тебе прибегут, самой о себе напомнить. В меру, конечно,- поспешила прибавить она.- Чтоб не назойличать, не напрашиваться... Ладно. Примем тебя. Раз ты так Манлет свою любишь. Надо же и любить кого-то, верно?
– Она оборотилась к домашним: - Та одна четырех дочерей подняла и на ноги поставила. А на свадьбу вот не поехала. Я сильно тогда на нее обиделась: наслышана была о ней, хотела повидаться, а она не захотела. Теперь вот с внучкой знакомлюсь: одна, видно, порода. Ладно. Хватит болтать. И без того наговорились - дальше некуда...

Рене провела в Даммари-ле-Лис немногим меньше месяца: готовилась здесь к экзаменам. Из окна ее комнаты со второго этажа был как на ладони виден внутренний двор: в углу его рос большой раскидистый платан, под ним стоял огромный, на всю семью, стол, сбитый из серых досок,- здесь по вечерам собиралось и ужинало на сельский лад семейство, дополняемое товарищами Андре по работе. Далее за невысокой оградой тянулся сад - тоже их владение: здесь росли яблони, груши, сливы. По бокам с одной стороны располагался птичник, из которого непрерывно слышалось квохтанье кур, с другой - длинное каменное помещение мастерской, выходивший воротами на улицу, а окнами - во двор и в сад: оттуда доносились стук молотков, жужжанье токарных станков и разговоры рабочих. Двор был царством бабушки. Она собственноручно кормила здесь кур, созывала их необычно звучавшим в ее устах фальцетом, употребляемым ею только для этой цели, возилась в огороде, расхаживала по земле и глядела на все кругом с важностью городской собственницы и с заботливым прищуром хлопотливой, трудолюбивой крестьянки. Рене не помогала ей - хотя бабка была все время в работе, а Рене не была лентяйкой и лежебокой. Рене казалось, что это не ее жизнь, что она здесь в гостях и что было бы неуместно и даже неприлично предлагать свои услуги. Что ей действительно здесь нравилось, так это возможность читать без помех и думать над книгами - что она и делала, проводя большую часть времени в бабушкиной библиотеке. Ей разрешили брать книги, она садилась в вольтеровское кресло с высокой спинкой, забиралась в него с коленями и читала тома из бабушкиного собрания, пока та склонялась над грядками. Однажды бабка остановилась под окном второго этажа, откуда Рене время от времени поглядывала вниз, позвала ее:

– Что делаешь?

– Читаю.

– Кого?

– Мопассана.

– Отыскала все-таки? А я его подальше засунула: чтоб не нашла. А что помогать не идешь?

– А вам это нужно?

– Да не очень, я одна люблю в саду возиться, а ты б должна была подсуетиться. Обычно навязываются со своей помощью.

Рене подумала. Она была настроена в этот день благодушно.

– Если б в самом деле было нужно, я пришла бы.

– А как ты узнаешь, в самом деле или не в самом?

– Это видно. Бедные люди просят, когда без этого не проживешь. Тогда идешь, не спрашиваешь.

– А богатые?

– Им только бы время провести, повеселиться.

– А ты веселиться не любишь?

– Нет. Я привыкла серьезно жить... Богатой быть тоже учиться надо. Хорошо когда с детства.

Бабка поглядела на нее снизу, задумалась.

– Тебя, гляжу, не переучишь... Вот вы какие. С Манлет твоей я так и не поговорила, зато с тобой познакомилась. Одного поля ягоды - я с самого начала это говорила... Она тоже книги любила?

– Нет. Ей это было не нужно. Она крестьянка.

– По траве да по листьям читала? А вот мы не можем: нам о книгу глаза тупить надо...- и пошла прочь: не в обиде на ее откровенность, но и не слишком ею довольная. Впрочем, она мало кем была в жизни довольна...

Это не значило, что Рене вовсе не покидала стен своего жилища. Она, в первое время в особенности, ходила в гости к дядьям: дважды была у Андре и Сюзанны и раз - у дяди Камилла. Андре проводил день в мастерской, работая наравне с наемными рабочими: переходил от одного станка к другому, останавливался там, где возникали задержки, и везде трудился с видимым удовольствием и усердием, без устали, с неброским, сдержанным изяществом движений, свойственным хорошему мастеровому. Пригласив Рене, он стал рассказывать ей о производстве, будто она была на экскурсии. Здесь делали дешевые украшения из анодированного, или, как тогда говорили, американского золота. Андре угадал дух времени, требующий не столько ценностей, сколько их видимости, и предприятие быстро набирало силу.

– Знаешь, чем мы занимаемся?..- Он вытягивал проволоку и искусно свивал ее, укладывая в ложе будущего украшения.- Угождаем женщинам. Что женщинам больше всего нравится?..- Он ждал ответа, но Рене предпочитала отмалчиваться.- Украшения, конечно.- И поглядел на племянницу: что та на это скажет - Рене так не считала, но спорить не стала.- Только чистое золото и платину может себе позволить не всякая - вот мы и золотим медь, получается как настоящее литое золото. Это медная проволока - золото лучше всего на нее садится. А покрытие гальваническое. Все в гальванической ванне происходит. Раньше брали золото, раскатывали его в тонкий-претонкий лист, как бумагу, и приколачивали к форме, а теперь химия все в тысячу раз лучше делает. Толщина - хорошо если десятая часть миллиметра, а за всю жизнь не слезет: если только напильником подпилить,- тогда медь покажется. Эта техника из Америки пришла - поэтому и называют американским золотом. Ценности большой не представляет, а носишь как настоящее - поди разбери, цельное оно или позолота. Давай я тебе цепочку подарю. У меня завалялась одна,- и нашарил в ящике стола заранее приготовленную цепь, сотканную из изящно вдетых одно в другое и хитро скрученных звеньев.- Серег ведь ты не носишь? Уши себе не продырявила?

– Нет, конечно!

– А что такого?.. Ну нет так нет. Цепочку всякая носить может - лишь бы через голову пролезала.

– Что ты ей пустую цепочку даришь?
– Сюзанна стояла тут же: до этого она молча и с веселым любопытством наблюдала за племянницей.- Кулон какой-нибудь подвесь.

– Так нет: сам хотел,- сокрушенно сказал муж.- Вчера все вывезли. Нарасхват берут,- не то пожаловался, не то ненароком похвастался он Рене.-Делать не успеваем.

– Я ей дам. У меня много,- сказала Сюзанна и вдруг пропела: - Много, много в саду хризантем!