Чтение онлайн

Отец Летиции не вышел им навстречу, дожидался их в машине. Это был невысокий коренастый человек плотного сложения, с седым, аккуратно стриженым кружком вокруг загорелой лысины, с живыми блестящими глазами, одновременно приветливыми и ироничными. Он оглядел дочь с любовной насмешкой, перевел затем взгляд на ее неяркую, неброскую спутницу, которая, в отличие от оживленной подруги, выжидательно помалкивала и прищуривалась: не то на солнце, не то на важного чиновника.

– Познакомишь нас? Вы Рене, конечно? Меня Морисом звать. Так и зовите.
– Рене тут с неловкостью поклонилась или нагнула голову, чтоб сесть в машину. Он изучал ее.- Только никаких "месье". Месье пусть вас в лицее учат.

– Мы в "Максим" едем?
– спросила Летиция.

– Нет. В другой ресторан. Ничем не хуже "Максима".

Летиция закапризничала:

– А я хотела в "Максим"! Ты сам это сказал!

– В следующий раз. Подруга твоя, надеюсь, не против?

– Я вообще в ресторанах не была,- призналась Рене.- Только в кафе. И в автомобиле не ездила.

– Вот видишь. Значит, у вас сегодня двойной праздник,- любезно осклабился Морис.- Можете загадывать желания. Летиции хуже. Она везде была и все видела - даже неинтересно.

– В "Максиме" не была!

– Еще будешь. Ты был в "Максиме", Жак?
– спросил он шофера, приглашая его в собеседники.

– Был. Стоял у ворот, пока вы там сидели.

– А зайти туда не хочешь?

– За свой счет?

– А за чей же?

– С ума не спятил - деньги там мотать. Мне жена что нужно сготовит. Вы-то, небось, туда не на свои ходите.

Морис поворотился к девушкам, ухмыльнулся.

– Слыхали наглеца? Нет, сегодня на свои. По личному делу. Пока что, во всяком случае...

Ресторан белел алебастровой лепкой стен и потолка, желтел позолотой, темнел бронзой, краснел бархатом стульев; столы были заставлены хрусталем и серебром, обычными спутниками роскоши и богатства. Посетителей было немного, они ели беззвучно, будто боялись нарушить тишину, и безупречные движения их холеных рук были размеренны, вкрадчивы и осторожны. Морис говорил громче всех и чувствовал себя свободнее других гостей: будто был родственником хозяина. Он заказал для начала заячий паштет из мелко нарубленного мяса со специями, креветки в розовом соусе и бутылку белого.

– Остальное - как пойдет,- сказал он вышколенному официанту, который мог бы победить на конкурсе немых сцен и живых фигур, если бы такие проводились.- Вы, я слышал, литературу любите?
– спросил он Рене, ради которой и устроил эту встречу, повеселел, осклабился в дружелюбной улыбке.-Про вас легенды ходят - как вы экзамены сдавали.

– И до вас дошло?
– не слишком любезно пошутила Рене, имея в виду его профессию. Он понял и не обиделся.

– Нет, Летиция рассказала. До полицейских сводок вы пока не дотягиваете. Давайте, пока нам закуски несут, экзамен небольшой устроим: вам - как вы знаете литературу, мне - как я ее помню. Летиция тут пас - не знает ее и знать не хочет. Если б в мое время училась, провалила бы все экзамены и никакой отец бы не помог: у нас тогда строго было. Она одного Бальзака с другим путает и не видит в этом ничего зазорного.- Глаза его по-прежнему пытливо изучали Рене, но теперь еще и окутывались воспоминаниями и влажно поблескивали: он, видно, любил возвращаться в прошлое.- У нас в вашем возрасте игра была: кто-нибудь начинал читать стихи, а другой должен был их подхватить и продолжить. Мы многое учили наизусть: считалось дурным тоном не знать хоть что-нибудь из каждого хорошего французского поэта - это было как пропуск в высшее общество. Попробуем?
– и оглядел обеих, приглашая к состязанию.

Летиция благоразумно устранилась от него и замолкла. Рене боролась со стеснительностью, которую вызывал в ней не Морис, а роскошь ресторана,- она смотрела по сторонам, задумывалась и рассеивалась. Морис не стал дожидаться ее согласия.

– Я говорю первое четверостишие, Рене - второе, я третье, Рене четвертое. Так? Что возьмем для начала, для разминки? Что-нибудь из Ронсара? Что все знают?.. Ты что-то не слишком торопишься, приятель,- выговорил он поспешавшему мимо официанту, и тот изобразил на лице высшую степень услужливости и почтительности:

– Особенно стараемся. Паштет велели наново делать. А вино из старых запасов взять - туда дойти еще надо. Хозяин распорядился,- пояснил он многозначительно.

– Ладно.- Морис остался удовлетворен его объяснениями.- Займемся тогда духовной пищей. Память, говорят, натощак лучше,- и начал из Ронсара:

"Вам будет много лет. Уже седой и хрупкой,

Прядя под вечер шерсть и греясь у огня,

Вы вспомните, как я молил вас об уступке,

И скажете, вздохнув: Ронсар любил меня".

Для Рене это не представляло трудностей - она бойко и громко, так что половина зала вздрогнула от звуков ее упругого, гибкого, поднаторелого на уроках литературы голоса, прочла вторую половину пароля в высшее общество:

– "И кто бы ни был там, за прялкой или ступкой,

Служанка ль, сонная от хлопотного дня,

При имени моем в улыбке сморщит губки

И вас благословит, крестом вас осеня".

– Верно. Именно так она и сделает,- одобрил Морис и продолжал - видно, он любил эти стихи и выбрал их не из-за одной их широкой известности:

"Я буду мертв уже, и дух мой бестелесный

Над вами воспарит, а ваш из плоти тесной

Потянется к нему, из клетки в пустоту..." Ну, Рене!

Рене не отставала:

– "Вам станет жаль любви, что вы отвергли ныне,

Всему есть час и год, нет срока лишь гордыне,

Срывайте с роз красу, пока они в цвету".

– Ну вот!
– Морис остался доволен.- Так и надо поступать. Правда, Летиция?
– Он повернулся к дочери и каверзно улыбнулся.- Эта своего не упустит. Срывает эти самые цветы и даже о шипы не укалывается. Как это тебе удается? Мы тоже такими были, но потом, после таких роз, иной раз всю жизнь на пальцы себе дуешь. Тебе, Рене, нравятся эти стихи?

– Да так. Не очень.- Рене была настроена скептически и воинственно. За соседним столом, где осторожно прислушивались к их разговору, негромко засмеялись. Морис воззрился на нее в изумлении.

– Не понял... В первый раз слышу.- Он оглянулся на соседний столик в поисках поддержки, но не нашел ее. Там сидели два благоразумных пожилых толстяка, которые не торопились стать в споре на чью-либо сторону, а с любопытством ждали продолжения.- Почему?
– оборотился Морис к Рене.

– Она не хочет с ним спать, а он грозит ей одинокой старостью. Типично мужской ход мысли.

За соседним столом рассмеялись в открытую. Летиция, не ожидавшая от подруги подобной дерзости, хмыкнула, но ничего не сказала: это был не ее вечер. Морис оторопел на миг, потом глянул на Рене с подобием уважения.

– У вас, нужно сказать, нестандартный ход мысли. Вы считаете, что есть мужские стихи и женские?

– Я не это сказала.

– А что же?

– Что он прибегает к недозволенным приемам. И вообще, слишком настаивает. Женщина должна сама решать в таких случаях.- Рене говорила так, будто у нее за плечами был богатый любовный опыт,- его у нее не было вовсе, но тем убедительнее звучали ее доводы.- Женщина должна быть свободна.