Чтение онлайн

Все совершенствуется; ненависти потухают, оппозиции исчезают, и, под торжествующим влиянием гения, все за собой увлекающего, системы и люди, самые противоречащие друг другу, сближаются, смешиваются и единодушно способствуют прославлению отечества. Обычаи и старые, и новые начинают согласовываться между собой...

Эти благодеяния, гражданин консул, суть плоды четырех лет. Все лучи национальной славы, которые бледнели в продолжение пяти годов, получили новый блеск, и вам мы обязаны этим блеском".

Казалось бы, что общий восторг французов, предметом которого был Бонапарт, и их единодушное согласие на дарование ему пожизненного консульства должны были обезоружить все партии и принудить их к бездействию; но на деле этого не было: главы разных партий не переставали восставать и под рукой действовать против нового порядка вещей. С расторжением амьенского мира Англия делалась их сильной опорой.

В этом положении дел они тотчас сообразили, что продолжение внутреннего спокойствия во Франции может укоренить жителей западных ее областей в мирном образе жизни, затруднит ход всяких смут, и что необходимо напасть на консула, прежде чем власть его успеет укрепиться. Вследствие этого был составлен заговор против правительства и жизни Бонапарта. Заговорщики, возбуждаемые тори, распространились от Темзы до берегов Рейна. Пишегрю вошел в сношения с знаменитым шуаном Калудалем; сам Моро принял участие в этом деле. "Каким это образом Моро тут вмешался?
– воскликнул Наполеон.
– Тот человек, которого одного я бы мог еще опасаться, который один мог бы, хоть немного, быть мне помехой, впутался чрезвычайно неосторожно! Право, мне помогает моя звезда!.."

Открыв этот заговор, правительство не замедлило объявить о нем во всеуслышание. Все чины государства явились к Наполеону удостоверить его в том, что готовы употребить все зависящие от них средства для уничтожения и впредь подобных покушений на его особу. Бонапарт отвечал им:

"Со дня вступления моего в должность верхнего правителя было сделано множество заговоров против моей жизни; воспитанный в лагере, я никогда не видал большой важности в этих опасностях, которых вовсе не боюсь.

Но не могу не быть тронут до глубины души, помышляя, какой бы участи подвергся ваш великий народ, если бы удалось совершение последнего убийственного замысла; потому что замысел этот устроен не столько против меня, сколько против народа.

Я уже с давних пор отрекся от сладостей частного быта; все мое время, вся моя жизнь посвящены исполнению обязанностей, возложенных на меня судьбой и французским народом.

Заговоры злых людей не будут иметь успеха. Граждане должны оставаться спокойными: жизнь моя не оборвется до тех пор, покуда нужна отечеству. Но я хочу, чтобы народ французский знал, что для меня жизнь не станет иметь ни цены, ни цели, если нация не сохранит ко мне любви и доверенности".

Высказывая таким образом, что успехи контрреволюции не могут иметь места, покуда он жив, и сопрягая судьбы Франции с собственной своей судьбой, Бонапарт довольно ясно высказывал, что пожизненная власть, ему вверенная, кажется ему недостаточной для обеспечения будущности государства, и что он помышляет о новом порядке вещей. И мы вскоре увидим осуществление его замысла.

В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из памяти народов, преступлением. Он велел похитить из баденских владений герцога Энгиенского, последнюю отрасль знаменитого дома Конде, и предал его смерти.

Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него негодование современников и потомства, и потому при каждом случае старался оправдаться. Так, например, в своем Духовном Завещании он говорит: "Я велел задержать и судить герцога Энгиенского, потому что это было нужно для безопасности, пользы и чести французского народа..." Но где ж на это доказательства? Их нет; и оправдание невозможно.

Предполагали, что Бонапарт, окруженный закоренелыми якобинцами, которые открывали ему дорогу к похищению престола, хотел этим убийством дать им ручательство в том, что Бурбоны никогда не возвратятся во Францию. Это предположение не имеет решительно ни малейшей вероятности. События 13 вендемьера и 18 фруктидора служили уже достаточно порукой за расположения первого консула. Были люди, например, Талейран и Фуше, которые не менее Наполеона должны были опасаться восстановления законной власти Бурбонов, и которые, однако ж, заняли впоследствии место в Государственном совете Людовика XVIII. В этом отношении бесполезность убийства герцога Энгиенского доказывается даже самим Бонапартом; он сказал в своих Записках: "Я никогда и не думал о принцах крови; да если б даже и был к ним расположен, то ничего бы не мог для них сделать... Я не иначе мог проложить себе дорогу к трону, как вследствие того, что французский народ считал себя свободным..."

ГЛАВА XV

[Бонапарт император. Булонский лагерь. Путешествие в Бельгию.]

Если бы Бонапарт домогался власти с тем только намерением, чтобы восстановить в государстве порядок и подавить кровожадную революцию, то ему бы можно было удовольствоваться званием пожизненного консула, особенно когда ему предоставлено было чрезвычайно важное право назначить себе преемника.

Но он хотел власти наследственной, хотел надеть корону и старался приукрасить это действие мнимой необходимостью: "Одна только наследственная власть, говорит он, может отвратить контрреволюцию. Покуда я жив, бояться нечего; но после моей смерти всякий, кого бы ни избрал народ, будет не в состоянии держать бразды правления... Франция многим обязана своим двадцати дивизионным генералам; но ни один из них не может быть главнокомандующим армией, а и того менее, стать во главе правительства". (Пеле де ла Лозер.)

Но основательно ли было такое мнение Бонапарта о дивизионных генералах? Мнение об их неспособности быть главой государства, о которой он так утвердительно и громко говорит, не оказалось ли впоследствии ложным? И не один ли из этих самых генералов со славой занимает еще и теперь трон Вазы? Положим, однако же, что Бонапарт, ошибаясь в достоинстве военных своих товарищей, не признавал их способными к верховной власти; но разве и в числе гражданских чиновников, его окружающих, он также не мог найти ни одного способного? А по праву назначить себе преемника разве он не мог избрать любого из чинов как гражданских, так и военных?

Мы не верим искренности вышеприведенных слов Наполеона; нам кажется неопровержимым, что если Бонапарт, оправдывая свое намерение, серьезно полагал, что нет во Франции человека, который бы после его смерти мог достойно занять его место, то, в таком случае, заблуждался по необъятному своему честолюбию; и это служит доказательством того, что и на самый гений находят минуты затмения, на просвещенный ум бывают минуты ослепления.

Наполеон, конечно, не мог не видеть, что престолонаследие ручательство за благо народа; но вместо того, чтобы вместе с троном возвратить это право законным наследникам несчастного Людовика XVI, он хотел присвоить его себе, пренебрегая правами династии, освященной религией и веками. Но в 1804 году, что была религия во Франции!

С другой стороны, Наполеона не окружали, как основателей династии Бурбонов, грозные вассалы, владетели обширнейших областей государства, беспрестанно готовые к непокорности и к объявлению себя независимыми. Вместо феодальных властелинов, наследственно обреченных на военное поприще, во Франции возникли теперь новые могущества - земледелие и торговля, науки и художества. Генералы, наиболее прославившие свое имя, не имели и не могли иметь никакого влияния на народонаселение, и политика не могла считать их опасными противодеятелями. Из всего этого должно заключить, что Бонапарт не имел, кроме своего ненасытного честолюбия, никакой положительной причины основывать новую династию. Что было возможно и необходимо во времена феодальные, то не было ни возможно, ни необходимо в 1804 году. Но Бонапарт уже не довольствовался верховной пожизненной властью. В его душу запала гордая мысль стать основателем новой династии и возвести свой род на степень родов царственных; с той поры его полигика начала действовать только для достижения этой цели. Шатобриан сказал о нем: "Гигант не совершенно связывал свою судьбу с судьбой современников; гением своим он принадлежал к новому поколению, а честолюбием к векам минувшим".

Двадцать восьмого флореаля XII года (18 мая 1804), когда сенат поднес ему постановление (Senatus-consulte), которым Наполеон призывался к восшествию на трон в достоинстве императора, и утверждалось за его родом право престолонаследия, Бонапарт еще лицемерил и отвечал:

"Утверждение за моим родом права престолонаследия я предоставляю на рассмотрение французского народа. Надеюсь, что Франция никогда не будет раскаиваться в том, что осыплет мое семейство почестями. Во всяком случае, пусть знают, что мой дух перестанет почивать на моих потомках, как скоро они перестанут заслуживать любовь и доверенность французского народа".