Чтение онлайн

Подбив умосозерцательную видимость, отдалённые мудрствования вновь стали перебираться в нишу религиозности. Цельность и вера в Единого и Неповторимого Бога опять претворялась языческими толками. Праздные осанны в честь новоотстроенных капищ радели в поиске образа, который станет олицетворением новой направленности всех детищ Великого. В период существования только двух столпов, храмы содрогались от виршей почитания одних богов; какая-бы ксения не покидала уст телета, ораторный хорал всегда служил пресветлой Гелио – матери света, лучезарности и, главное, осознанности, но повторная притягательность языческих пеан хотела воспевать иную королеву и имя ей было Калиго. Говоря о направленности тех, кто беспамятно служили этим божествам, выделяли две исторические линии: одна была гелиотропной, то есть, придерживающейся сознания, а другая – калиготропной, отчисляющей секвенции владычице тёмной бессознательности. Новые пантеоны и иерархии малых божков привлекались к тем же установкам, что и могущественная Калиго – им предписывалось выражать пустоту, как абсолютную ценность.

Состроив себе новые культы и религию, человечество всё меньше походило на что-то человеческое. Нет, у люди не стали мутировать в дикую живность, чудовищных бестий или отвратительных кикимор. Скорее они вернулись на некогда пройденный этап эволюции – на стадию искомцев и благодарить за это нужно было бурлящую внутри скверну. Теперь сбрасывая флёр нагнетающего повествования, без лишних мистерий, можно сказать, что скверна, говоря научным языком, это чистого рода гипоморфизм. Профанируя эту трудно перевариваемую формулировку, скверна есть то же, что возвращение назад, когда приходит понимание, что дальше двигаться уже не получается, потому что впереди – тупик. Но это только один атрибут дьявольской нечистотности, вторым фактом этого гнусавого явления была зацикленность, доходящая чуть-ли не до одержимости. В случае калиготропной обрядности, человек стал зацикливаться на культуре новой богини мрачности, забыв при этом о том, что некогда возвышал образ единого бога – Великого, который ко времени правления Калиго уже воспринимался всего на всего как символ власти, но никак не верховным управителем небес.

НОВАЯ НАДЕЖДА

Постепенно погрязая в невежественности, но продолжая при этом думать, что всяк поступок чист, а природа его благодетельна, никто и представить не мог о посторонней помощи. Настолько жёстко завет независимости стеснял мысли, что даже помыслить о чужой поддержке высказалось бы самым кощунственным отношением, при чём, не только к себе, но и к Великому, так как именно по Его изначальному замыслу, человек, со своей автономностью, должен был стать равным Ему, а вместо этого, подпал под узничество язычества и идолопоклонства. Однако подмога явилась и принять или отринуть её – такой вопрос даже не рассматривался, потому что пришедшее спасительство не ждало разрешения для своего рождения и не терпело возражений с полюса осквернённого народа.

В один из неприметных, как и всех прочих, никогда и ничего не предвещающих дней, три великие столпа, что грандиозным монументом высились на площади Столицы подверглись карательному расколу. На небе в тот день гарцевали в одежах грифельного тона тучевые скороходы. Увлекшись же своим угрюмым хороводом, они очертили на тучном небосводе охальную улыбку, но не с целью высмеять увядший в религиозной скаредности народ, а дабы показать, что со всем, ещё способным мыслить, видеть, ощущать, готова говорить сама природа – целый мир и все его сельчане. Гиацинты стремглав тянулись доложить какую-то весть; мимозы настропаливались, словно так и ожидая, что к ним вот-вот, да подойдёт потустороннее касание; гроздья сирени, хоть сезон их только начинался, цвели и благоухали, будто бы крича, – нет, моля! – чтобы окружающие наконец вняли их откровенной исповеди. Эта же живительная разговорчивость пронизывала и снопы собранных колосьев, и колышущиеся стебельки полыни, всё природное хотело разрядиться в славном диалекте и не заметить этого мог только настоящий слепец, каковым, к сожалению, к тому времени представал человек. И чтобы ослеплённый мелочностью люд не упустил шанса снискать освобождение от скверного стяжания, мировая душа умертвила трекратную колоннаду, стёрла ту с лица земли невиданным доселе землетрясением, тем самым похоронив экспериментальное наследие Великого и обратив захоронённый кладезь в эпатажно разросшегося короля, всецело доказывающего вложенное в него царское господство своей разлатой царственной кроной. Вместо трёх высот, центр мироздания оккупировал ветвистый голиаф, своими гибкими лозами он обвивал близлежащие строения, погружая их в томные сновидения; сухостойные коренья с треском выкорчёвывали мраморные плиты, а неизвестно куда тянущиеся мшистые лапища оторачивали площадь новым, уже не лазуритовым, а цветущим зеленью куполом. На местах некогда филигранных барельефов теперь красовались коряные узоры, стёршие всю ту историчность, которую столь скрупулёзно выводило человечество.

Рождение древесного великана стало сигналом о том, что и память, и мышление постигнет та же участь, приключившаяся с восприятием, но дошло ли это восклицание до зрительного зала – судить было пока рано. Матерь-природа никогда не говорит напрямую. Ей любо оставаться таинственным секретом и ящиком Пандоры. Так и людям, вместо прямой указки, она, хитро съехидничав, дала такую вот загадку:

Познает меня лишь тот, кто видит не глазом, не умом, а словом.

Сколько бы аристократов, паломников, да и просто праздно шатающихся не пыталось прикоснуться к древу, всех, как одного, не подпускало все отталкивающее невидимое поле. Тогда собрались Двенадцать королей и тоже попробовали заглянуть за занавес скрытого барьера, но и с их правами этого сделать не удалось. Расшумевшуюся ватагу наблюдателей тут же смирил приход Великого. Все было уж понадеялись, что вот Он – сокрушитель тысячи преград, но и величию Первейшего воспрепятствовалось пройти дальше невидимой заставы. Удивлению тому не было пределов. Дивились не только наблюдавшие слабость Всезнающего, но и Он сам был обескуражен. «Что за наглость! Кто посмел посеять это пакостное семя?! Кто взрастил сей плод запретный?!» взмаливался Великий, но ответ, как и разрешение пройти дальше определённого предела были немы к его рёву.

При тщательном осмотре, короли заметили, что на древе был вымощен знак королевской родовитости. Это была вычурная геометрическая символика и несколько учёных смогли идентифицировать заядло вычерченную фигуру. Ею оказался додекаэдр1 – зеркало бортища избранных Великим сатрапов. Все в миг поняли, что искать следовало не жалкого плута, который по случайности мог бы оказаться великим спасителем, а исполненного знатной крови. Двенадцать семейств королевской крови было не дюжиной разношёрстных древ, а единой родословной. Где-то по материнской, где-то по отцовской, кто-то по двоюродному дяде или тётке, а кто-то вовсе по какому-то неизвестному родственнику из первого поколения, ещё знавшегося туманником. Словом, чужих в этой станице знати не было, но метод сплошного перебора был отклонён Великим. До того праздновала в Нём скверность, что в Своём тщеславии, гордыне и могуществе, Он стал полагать, что только Его сыновьям и дочерям, только тем, кто преобразился в человека через его столповые монументы (теперь сонливо покоящихся в аграманте из кореньев) в период рассвета, а не той закатной эпохи, ныне накатившей на всякого, будь то родовитый муж или обычный крестьянин. Хоть никто и не знал, когда точно начался прилив грязнящих душу нечистот, если кто-то вообще осознавал подобное, но все чувствовали, что рождённые после отпечатывались какой-то болезненностью, нечто вроде недоразвитостью.

Приняв совет Великого, королевские коронеры отправились искать нужную им персону. Так совпало, что все члены этого обширного семейства были разбросаны по многим параллелям и собрать их вместе было делом не просто продолжительным, но и не лёгким, так как до кого-то доходили вести о случившемся в Столице, до кого-то новости также добирались, но с большим запозданием, а для кого-то, зачастую это касалось отдалённых районов, всё оставалось таким же, как и всегда – неизменным, привычным и размеренным, ибо ни о каких весточках, письмах и просьбах о приезде никто и не слыхивал.

Каждому архонту было предписано привести от себя по одному однокровнику и чем ближе тот окажется, тем на более влиятельную помощь можно было бы рассчитывать. Одному из королей указали посетить близлежащую параллелей на северо-западе и наведаться в располагавшиеся там барские покои. Вызванным на это дело оказался Девятый король – Валенс. Это был особенный избранник, так как в отличии от одиннадцати своих коллег, он был самым молодым, отроду лишь пятнадцати лет, однако ни умом, ни силой никому не уступал. Тело его уже было не подростковым, ростом он выходил под метр и восемьдесят сантиметров, а сама физиология организма опережала его физический возраст на десяток лет, от чего никаких эмоциональных терзаний, периодов созревания и прочих, свойственных отрочеству парадоксов, было попросту не обнаружить.

И подобно одиннадцати собратьям, его, уже в таких-то младых годах, также не обошёл сквернотный недуг. В своём развитии, как и у всех, восприятие обернулось вспять и лишила пятнадцатилетнего мужа умственной лёгкости. Мысли его становились всё менее мудрыми, а помыслы более примитивными. Если и оставался кое-какой нюанс его младовитости, то это только его пристрастие к женским прелестям. Так обольстила его одна краса – приспешника великой Калиго – и медленно подтачивала как боевую, так и ментальную выправку королевской амплуа. Догадывался ли о своей греховности Валенс, намеренно ли действовала его постельная блудница – эти вопросы оставались для будущего. И с этой порочной связи и начинается основное действие истории, главному персонажу которой ещё только предстояло появиться.

I. Те, кто зовутся принцами

История старшего принца

В некоторых местах, по небу неторопливо текли облачные странники. Погожая безветренность и полная луна отливали в своём сплетении лучащиеся потоки лазуритового оттенка. Свет ниспадал на один из дворцовых парапетов, у малахитовой балюстрады которого возвышалась обнажённая фигура. Чёрные локоны ниспадали до плеч и неторопливо покачивались в такт ветренным позывам, голубые глазницы зорко всматривались в горизонт, а строгая очерченность лица придавала всему внешнему виду образ вкрадчиво мыслящего стратега. То был не то муж, не то юноша, не то отрок, словом, грудь его вздымалась от неопределённости, а скатывающиеся по голому торсу капельки пота были полны саспенса. Но эта возрастная несуразица не мешала юноше пресыщаться мирским благам, в том числе и теми, которые вновь подзывали его на очередной скачок в мир экстаза и эйфорической услады.