Чтение онлайн

* * *

– Повелитель, – звучал протяжный женский голосок, – не должно вам издеваться над и так страждущей услады жертвой; если уж решились, извольте довершить начатые пытки, – всё тем же мурлыкающим тоном закончила лежащая в покоях красавица.

Перси её вздымаются в такт с моим дыханием, а в чреслах и кистях бьёт судорожная дрожь, отдающая почёт экстатическому давлению. До чего же сильно чувство, что Канис – таково было имя царской совратительницы – это не кто-то посторонний, а я сам, моя давным-давно потерянная частичка, без которой я всю свою жизнь чувствовал себя опустошённым. А теперь…

– Вале-е-е-нс, – протянул голос из спальни.

Ах, этот ненасытный зверь! И откуда у неё столь дикий голод? Ни одной из моих партнёрш доселе ещё не удавалось удовлетворять меня так блаженно. Те как-будто просто были не в состоянии напитать мою жизнь столь колдовским трепетом, как это делает Канис. Я чувствую… Нет, проникаю в её мысли, а она в мои. Наше соитие происходит не только физически, но и ментально. Это ли любовь, аль действие какого-то приворота… В пекло! Коль приятен момент – возьму от него всё без остатка, а что дальше, там уж и посмотрим.

Мужская персона перепархнула через балконные перила и вернулась в ложе к своей леди. Глаза её блистали глубоким серым отпечатком, губы по краям свивались в ехидно приподнятую улыбку, а густые пряди серебристого отблеска уже раскинулись на подушке и то поднимались, то вновь опадали под забившую свой гомон, рапсодию ночного совокупления.

Наутро, кожа её казалось стала глаже, а личико ещё милее. Мне льстила её внешность, как будто каждый её жест, даже крохотное движение были отлиты в форму, которая видится мне не просто идеальной, но богоподобной. Никогда ещё я не встречал такой девы, которая была бы словно выкроена только для меня одного и никого другого. Испытание ли это, пытается ли Великий проверить мою веру? Нет, уж слишком оплошно Ему заниматься такими мелочными проверками, особенно когда у нас такая неразбериха с этим деревцем. И кстати о нём… Пора бы уж в путь отправляться, да весточку в Альбедо2 доставить.

– Значит покидать свою леди при первых лучах солнца – это прерогатива всех королей или только тебя одного? – проворковала дремавшая в своём лоне краса. – Может быть задержишься ещё ненадолго, ведь не убудет же у твоих царских собратьев, если ты побудешь со мной ещё немного? – всё зазывала на свой сладострастный одр сексуальная сирена, но потянув вожделенного партнёра за кисть, приглашая разделить с ней полноту услады, вместо эйфорического всплеска она получает самую что ни на есть королевскую пощёчину.

– Да будем же и меру знать, блудница непокорная! – звучным гласом выместил из своей широкой груди юноша и был таков, что сразу же отправился в умывальню.

И вот, снова это оно, – умывая покрасневшее от гнева лицо и стоя перед зеркалом, Валенс всматривается в отражение. Он пытается усмотреть в нём былую хладность, но, к сожалению, королевское выражение так и продолжает пылать разбушевавшимися чувствами. – Несдержанность, импульсивность, да… Проклятие, разве не жил я последние три дня только ради мига, когда возлягу вместе с Канис?… Не хорошо, очень нехорошо. Выдержка слабеет, все остальные события, кроме соития с этой чертовкой не стоят и гроша, а сама мысль – ах, моё мышление – едва ли действует тогда, когда мне это действительно нужно. Весь мой психический мир расшатан, ходит увальнем и стал столь неуклюжим, что управлять им всё равно, что постараться сравниться в своём могуществе с богами. А нужно ли мне такое равенство? Само собой и задумываться об этом не стоит, но вот… Что же всё-таки до внутреннего разлада – чёрт его знает, не отвечу. Нравятся мне эти рассуждения. Они помогают, смиряют, успокаивают. Отличные порой советы вылетают из уст Септимо3. Если мои лишние возбуждения и впрямь возможно урезонить этими солилоквиями, то пока не буду ими пренебрегать, стану гогочущим что-то про себя говоруном, может и верну былую ясность осознания.

* * *

– Прошу вас помнить, чтобы вы не ошибались в выборе своей судьбы и не отправлялись туда, куда вам не следует. Помните, Великий защищает нас от греха только здесь, в центре мироздания – Рубедо4, а те, кто поодаль от верховного града, они, по словам телетов премудрой Гелио, становятся всё более дикими и менее человечными, поэтому мы вас всячески предостерегаем от посещения каких-бы то ни было удалённых уголков, так как в случае вашей пропажи, мы не ручаемся за организацию вашего поиска, ибо вы ослушались Великого, а ослушание есть грех, который уже не терпит пересмотра. Будучи заклеймёнными ослушниками, вас немедленно высылают из центральной части и переправляют туда, откуда не возвращаются. Благодарим вас за внимание, – закончил свою поучительную браваду оратор на балконе и поток вокзальных билетников продолжил струиться каждый к своей станции. Под вывеской Рубедо – Альбедо начиналась посадка и на нём же, в вагоне, отведённом королевским чинам расположился Валенс – Девятый из королей и самый юный из приближённых к Великому. На его плечи выпало задание, собрать королевских родичей из самых близких к центру районов, так называемых, поселений Альбедо. И так совпало, что прочёсывать северо-западную границу Альбедо приказали ещё и Четвёртому из Двенадцати царевичей – Квату.

– Будь спокоен, все мы через это проходим. Хоть я на дюжину лет и постарше буду, всё же помню, как и меня будоражила юношеская плоть, – наставлял своим сладким баритоном Кват. Это был дородного склада и небольшого роста настропаленный пэр. Он обладал непротиворечивым характером и не скрывал своей королевской родословной, тем самым беря посредством своих регалий абсолютно все блага, какими его осыпало подчиняющееся ему общество. Самонадеянности ему также было не занимать, так как из-за своей – как ему это представлялось – обожествлённости, он возомнил, что стоит выше даже тех, кто покрывают его возрастом и опытом блистают куда понасыщеннее. Но было ли Четвёртому до всего этого дела – нет. И от своей праздности, Кват всё продолжал опутывать Валенса своими воспитательными вокабулами. – В одно время я даже был готов растерзать себя, специально нанести себе какую-то рану, чтобы потом, посматривая на кровоточащую ссадину напоминать, что всем необходимым я уже обладаю и незачем рваться к каким-то желаниям, навеянным развратом молодой крови. С одной стороны, так и хотелось пропеть:

«Чтобы не страдать, пока есть силы в теле,

Чашу поднимай и чокайся с луной»5,

а с другой – научиться воздержанию от этой станицы лишних страстей, ведь столь пылкий возраст отлично подходит для закалки воли, не находишь?

– На язык ты как всегда меток, да колок, но не спрашивал бы я твоего совета, если не видел во всём этом какой-то иной природы. Будто не столь естественным я одержим, как чем-то искусственно вплетённым. Будто в станок затянуло нить, которая уж слишком контрастирует со всеми прочими. Нет в ней правильности, нет в ней… – глаза Валенса, подёргиваясь в один ритм с проносящимися за окном лесными декорациями, осветились правильно подобранным заключением, которое с самого утра всё реяло в его мыслях, да места себе не находило. – Движения вперёд! Будто не только человек, – произнеся последнее слово, Валенса от пят до макушки пронзила дрожь. Пробег составил едва ли секунду, но он заставил задуматься: «Можно ли ещё себя называть столь величественным словом, как человек?» – но и сама эволюция в последнее время противится своей направленности на великое, передовое и что-то прогрессивное.

– Может быть всё дело как раз-таки в первом, – перейдя на негромкий шёпот и параллельно закрывая дверь вагона продолжал Кват. – Только между нами, разве ты не заметил какую-то… Скажем так, горчинку в образе нашего сладостно почитаемого Великого? Нынче, слушая его глас, я нередко прочитываю нотки тревоги, а то и выраженного страха. Может и не моего ума дела, сквернить величественный образ, но мы – его плоть, кровь и мысли. Не будь жертвы Всеблагого, не было бы и нас, а посему…

– Хочешь сказать, то, что чувствует Великий, в равной степени ощущаем и мы? – аддитивно воздал Валенс. – И как же это связано с моей вульгарной чувственностью, если по твоим еретическим заверениям, Великий скорее пребывает в апатии, нежели в животрепещущем возбуждении?

– Не был бы я столь критичен в своих домыслах, если бы твои опасения не взрастали и во мне. Как и ты Валенс, я одержим бесом, но не озорства и молодых велений, не от возбуждения все страдания мои, а скорее от чувства какой-то покинутости. Всё кажется поникшим, день лишён своих ярких красок и ни табак, ни алкоголь, ни пресыщение плотью милой девы не способны уберечь меня от этой проклятой, следующей за мной по всем пятам опустошённости. Завидую тебе, что хоть в похоти своей, да не преследует тебя мой рок. Одолевает он меня, примерно, с тех же пор, когда у тебя начались проблемы с самоконтролем. Вспомни же нашу заповедь – какое семя, такое и древо. Не сочти меня ты вестником бесстыжим, но если и искать корень наших невзгод, то капнуть стоит именно там, где меньше всего это хочется сделать – на гряде дум, касаемо Его Величества. Может нам пора что-то пересмотреть в своём служении столь высшему органу как Великому?

– Не уж то ты меня подзываешь на свершение революции? Опомнись Кват, ведь если хочется революционности, то осуществи должный переворот сначала внутри себя, а уже после, раздумывай о каких-то вершениях вовне, – без какого-то скрытничества, бонтонно вещал Валенс. – Но я рад, что не у меня одного возникли душевные терзания. Значит скорее всего и у других коронованных что-то, да всё-таки должно быть неладно.

– Если не у всего человечества… – тут Квата точно также, как и Валенса минутой ранее, прошиб слабенький озноб, но стоило ему больше не упоминать атрибутику, связанную со словом «человек», никакая продроглость больше не возникала. – То в нашем столичном народе уж точно на какую-то долю, но повысилось что-то вроде неврозности, это – поверь мне – наверняка. Дети всё чаще начинают беспричинно проливать слёзы, женщины становятся кусачее чем в те дни, когда их женственная природа даёт о себе знать, а мужчины… Что и говорить, думаю наших примеров уже достаточно для подтверждения. Была у меня одна гипотеза, но от её огласки самому тошно становится. Валенс, мы будто бы начали, как-бы это помягче выразиться… Тебе не кажется, что мы чуть-чуть, да подгниваем?