Чтение онлайн

Эти настроения в Действующей армии четко зафиксировали в своем отчете о поездке на фронт в конце апреля члены Государственной думы Масленников и Шмаков. Ими отмечалось, что армия, уставшая от войны, наступать не желает, так как декларация мира без аннексий укоренилась в сознании как отказ от любых наступательных действий. Депутатами было тонко подмечено, что солдаты «стараются найти компромисс и угодить чувству самосохранения и необходимости воевать», опасаясь при этом, что единственной силой, могущей заставить наступать, являются офицеры.

Одновременно на фронте усиленно распространялись брошюрки, рассказывающие солдатам об изменившихся целях войны и совмещении их с социалистическим учением. «Война ведется нами и союзниками нашими под знаменем объединения и освобождения народностей, ведется во имя их права на самоопределение, на свободное самостоятельное их существование». (Создается впечатление, что текст скопирован с лозунгов немецких социалистов начала войны, оправдывающих участие Германии в борьбе с царской Россией.) Интересно, что далее эта же брошюрка расценивает антивоенные призывы большевиков и сочувствующих им партий как «дело, которое делали на пользу Германии Распутины и Протопоповы» [460] .

В любом случае, ни при каком раскладе погибать солдаты не желали. В основе таких настроений лежало понимание бессмысленности продолжения войны в новых условиях, порожденных революционными событиями. Думается, что лишь боязнь неполучения земли, да опасение возможности реставрации (не царя вообще, но «старого порядка» в принципе) во многом удерживали на фронте основную массу солдат. И нельзя обвинять их в отсутствии патриотизма.

Просто в изменившихся условиях, когда верховная власть видела единственное оправдание дальнейшего ведения войны в верности союзническому долгу, пребывание в окопах и впрямь становилось бессмысленным. А дома солдат ждал всеобщий передел земельного фонда, который стал весомой реальностью после крушения монархии (хотя каждый крестьянин даже после всеобщего передела должен был получить совсем небольшое количество земли – около одной десятины). Кроме того, значительную роль играли традиции общинного коллективизма, заложенные в ментальности народа и способствовавшие своим традиционно-историческим настроем дальнейшему пребыванию в окопах, несмотря на резкий рост дезертирства сразу же после падения царизма.

Между тем Ставка Верховного Главнокомандования, постепенно терявшая статус главного военно-политического органа и переходившая под контроль военного министерства Временного правительства, пока еще питала надежды на отвлечение войск Действующей армии от политических процессов, происходящих в стране, в предстоящих наступательных боях на Восточном фронте. Но начавшаяся «чистка» генералитета заставляла поторопиться с принятием какого-либо решения, ибо было очевидно, что Временное правительство предпочитает лояльность новой власти любому военно-стратегическому дарованию военачальника, массами увольняя «неблагонадежных». Исходя из этого, 30 марта генерал М. В. Алексеев, занявший пост Верховного Главнокомандующего, отдает директиву № 2647 о переходе в наступление в начале мая, невзирая на выводы Совещания высшего генералитета в Ставке 18 марта о невозможности наступать. Однако представшая во всех реалиях картина разложения войск заставила отложить бои до лета, пока ограничиваясь ведением временной обороны [461] .

Взаимное недоверие между правительством и генералитетом было только на руку усиливавшемуся радикализму масс. Так, правительство не затрудняло себя предварительными уведомлениями военного ведомства о проведении каких-либо мероприятий в армии. Даже проекты таких постановлений обсуждались и порой воплощались в жизнь самими солдатами, а Ставка узнавала о реформах в войсках через печать. Данное положение дел лишь усиливало противоречия между солдатами и офицерами, и потому военачальники просили правительство о своевременном предоставлении необходимой информации о мероприятиях военного характера до опубликования.

Свою роль играли и соответствующие предложения генералов об открытых жестких декларациях в отношении явлений, разлагающих армию и страну. По мнению военных, это должны были сделать правительство, печать, общество, все партии. Конечно, правительственные круги, державшиеся исключительно на популистских мерах, не могли пойти на такой шаг, и пропасть непонимания между теми кругами, что еще только вчера совместно устраняли с политической арены царизм, только увеличивалась. Современник событий генерал А. Е. Снесарев так оценивал развивающийся на фронте процесс демократизации армии: «…Все исполняем. Чувствуется сдвиг с монарха конституционного на демократическую республику, вторжение в дела армии и т.п. Или обалдели, или взяты во власть рабочими депутатами. Все на нас ляжет: мы-то должны все перемолоть… Они распорядились, блеснули, показали свой либерализм и “равенство”, а мы все же должны победить при этой разрухе… Мысль, что со свободами к нам придет и победа – только вера» [462] .

Весной 1917 года на фронте установилось фактическое перемирие, так как русские войска отказывались от ведения боевых действий, а противник, воспользовавшись этим обстоятельством, проводил подготовку к предстоящим ожесточенным сражениям на Западе. Особенно широкое распространение получило братание. Один из первых случаев братания в мировую войну – февраль 1915 года. В этом был замечен 248-й пехотный Славяносербский полк, на девяносто процентов состоявший из шахтеров Донецкого угольного бассейна. Впоследствии полк ожесточенно дрался в начале марта с немцами под Ловичем.

Тогда попытки братания решительно и своевременно пресекались офицерами, теперь же никакие меры отдельных командиров и Верховного командования в целом не могли остановить этого явления. Так, в письме от 13 апреля солдаты 64-й пехотной дивизии сообщали военному министру А. И. Гучкову: «Мы, солдаты, имеем честь покорно просить Вас и Вашего распоряжения, как можно поскорее заключить мир с нашими врагами, так называемыми, то есть они нам не враги, а братья наши по кресту и заповедям Божьим. Как мы здесь страдаем два года девять месяцев, и также наши так называемые враги…» В мае командование отмечало, что отношение к наступлению со стороны солдат, безусловно, отрицательное, что не могло, в свою очередь, не поколебать власти начальствующего состава. Именно с этим явлением приходилось прежде всего считаться Временному правительству. Такие настроения, в случае поражения (по мнению военного руководства), только усиливали бы разлад между офицерством и солдатами, вовлекая массы «в обсуждение степени виновности начальников» [463] .

Впрочем, немцы постарались хоть немного улучшить свое положение на Восточном фронте. 21 марта части 3-го армейского корпуса генерала Г. Е. Янушевского были выбиты с Червищенского плацдарма на реке Стоход, причем предварительно оборону русских просто раздавили внезапным и мощным артиллерийским огнем. Из четырнадцати тысяч человек гарнизона плацдарма в плен попало более десяти тысяч. «Первая ласточка» после переворота!

Февральская революция, последовавшее в ее ходе падение монархии и революционный всплеск в России спутали все предварительные расчеты всего высшего как политического, так и военного руководства страны. Политика и стратегия революционного времени, взаимно переплетаясь, входили друг с другом в совершенно неразрешимые противоречия.

Не следует забывать, что новая революционная власть не только продолжила авторитарные тенденции в высшем руководстве, что свойственно и естественно во время войны, но и усугубила их. Так, если при императоре, пусть и с длительными перерывами в военное время, действовала законодательная ветвь власти – Государственная дума, то Временное правительство сосредоточило в своих руках как исполнительную (что соответствовало самому наименованию властного института), так и законодательную власть.

Формально правительство создавалось на время, впредь до созыва Учредительного собрания, которое должно было, согласно правительственной декларации, «на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования» вынести решение об образе правления. На деле же задача упразднения парламента как воплощения принципа системы сдержек и противовесов была поставлена на заседании ЦК кадетской партии еще 28 февраля, когда даже не успел отречься император.

Уже тогда верхушка Прогрессивного блока намеревалась сосредоточить в своих руках всю власть, не желая ни с кем ею делиться. Отсюда понятным становится затягивание Временным правительством выборов в Учредительное собрание в 1917 году. Диктовалось это не необходимостью соблюдения во всех мелочах демократической процедуры, как то объясняют либеральные историки, а нежеланием расставаться с властью, так как Учредительное собрание должно было назначить новое правительство, и еще неизвестно, вошли бы в него деятели Прогрессивного блока.