Чтение онлайн

Генерал А. А. Брусилов, на долю которого вновь выпадала основная масса усилий в предстоящем наступлении, писал генералу Гурко 15 февраля: «Предстоящая весенняя кампания должна иметь, несомненно, решающий характер в общем ходе кампании и потому безусловно успешное производство ее должно быть вполне обеспечено…» Главкоюз указывал, что необходимо сразу обеспечить себе глубину прорыва одним мощным ударом, чтобы достичь решительного результата и серьезного надлома живой силы противника путем немедленного ввода в дело могущественных резервов. Также генерал Брусилов, помнивший о ненужных и чрезвычайно кровавых потерях армий Юго-Западного фронта под Ковелем и на Стоходе в июле-октябре 1916 года, многозначительно предостерегал: «…малозначащего успеха мы иметь не должны ни в коем случае» [448] .

Впрочем, Петроградская конференция показала и нарастание напряженности в отношениях между русскими и западными союзниками. Зимние германские инициативы по поводу сепаратного мира не прошли даром. Русские должны были вновь по полной программе отдавать свои силы на алтарь общесоюзной стратегии. Так, глава британской миссии на Петроградской конференции виконт Мильнер в записке от 4 февраля сообщал императору Николаю II: «Наши разделенные пространством выступления должны быть производимы не только максимально одновременно. Необходимо также, чтобы каждое из этих выступлений доводилось до максимально возможного напряжения. В особенности это относится к русскому выступлению, которое имеет такое огромное значение для дела союзников. Оно должно дать все, что в состоянии дать человеческие силы».

Давя на русское политическое руководство, англо-французы уже взяли курс на всемерную поддержку русской либерально-буржуазной оппозиции в ее борьбе за власть с монархическим режимом. Очевидно, что буржуазная Россия, чьи потенциальные руководители были бы всецело зависимы от союзников, представлялась для Франции и Великобритании более выгодным партнером, нежели монархическая империя, с которой предстояло существенно делиться после победы результатами войны. Как пишет А. И. Уткин, «Запад уже усомнился в надежности России как союзника, не давая своим делегациям определенных инструкций, не вырабатывая основополагающего принципа для координирования усилий союзников, программы коллективных действий. На приеме в малом дворце Царского Села, Николай не пожелал обсуждать главные темы военного союза с Мильнером, Думергом и Шалойя (главы делегаций союзных государств Великобритании, Франции и Италии.
– Авт.). Восток и Запад как бы замерли отчужденно перед событиями, которые круто изменили их отношения» [449] . Так что приходилось рассчитывать на собственные силы и поменьше оглядываться на англо-французов, не говоря уже о многократно битых итальянцах.

Что касается чисто военных аспектов оперативно-стратегического планирования на Восточном фронте в кампании 1917 года, то А. А. Керсновский, указывая, что план М. В. Алексеева, принятый императором Николаем II, был слишком робким и компромиссным, считает, что «план кампании на 1917 год не обещал победы. Он предусматривал повторение прошлогодних безнадежных боев на Северном и Западном фронтах. На Юго-Западном и в Румынии мы имели все основания ждать крупных тактических успехов, если и не размеров Луцка и Доброноуц, то, во всяком случае, размера Брод и Станиславова. Взятие Львова можно было считать обеспеченным. Но все это не могло дать победы. Слишком очевидна была разброска сил, допущенная этим безыдейным планом, и слишком велика рутина в тактических методах» [450] .

Возможно, что А. А. Керсновский и прав. Но нужно сказать несколько слов в защиту начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала М. В. Алексеева. Во-первых, не сам генерал Алексеев назначал на столь ответственные посты тех командующих фронтами севернее Полесья, что действительно могли провалить любой великолепный стратегический план. Поэтому, зная Н. В. Рузского и А. Е. Эверта и видя благосклонность к ним со стороны императора Николая II, генерал Алексеев и поручает им собственные второстепенные задачи, никоим образом не связанные с соседями.

Следовало работать с тем материалом, что предоставлялся в твое распоряжение, вне зависимости от твоего собственного мнения. Вряд ли можно было подвигнуть того же генерала Эверта на что-то большее, нежели Барановичи образца 1916 года. Но ведь Верховный Главнокомандующий не желал менять главкозапа. Оставалось лишь поставить Северному и Западному фронтам локальные, но непременно наступательные задачи, чтобы как минимум не допустить германских перебросок с фронта севернее Полесья на помощь австрийцам, стоявшим в своей основной массе против Юго-Западного фронта, как это произошло в кампании 1916 года.

Во-вторых, чтобы осуществить вторжение на Балканы, необходимо было осуществить значительные перегруппировки по усилению южного фаса Восточного фронта. Проще говоря, отправить все стратегические резервы и тяжелую артиллерию особого назначения на Румынский фронт. Но ведь и сам А. А. Керсновский признает, что русская железнодорожная сеть не могла выдержать массовых перевозок войск. Вдобавок, Румыния связывалась с Россией всего одной полноценной магистралью, и уже в 1916 году русские корпуса, шедшие выручать румын, зачастую отправлялись туда своим ходом. А износ паровозо-вагонного парка был так велик, что ждать исправления ситуации в ближайшем будущем не приходилось.

Поэтому генерал М. В. Алексеев, чья стратегическая мысль была связана массой не зависящих от него лично обстоятельств, выбрал самое рациональное для данной обстановки, пусть и не самое объективно лучшее, решение: наступать там, где стоит главная собственная группировка и по возможности против более слабого противника. Этим условиям удовлетворял лишь Юго-Западный фронт, поэтому именно главкоюз генерал А. А. Брусилов и получил главный удар.

Следует заметить, что таким образом главный удар русские все равно наносили по наиболее слабому звену в неприятельской коалиции – Австро-Венгрии, чье новое политическое руководство в лице императора Карла I (старый император Франц-Иосиф I скончался в ноябре 1916 года) уже приступило к зондированию благоприятной почвы по поводу сепаратных переговоров с державами Антанты. Немалое значение имеет и психология: австрийцев нимало не боялись ни русские войска, ни их командиры.

Да и вообще – кризис двуединой монархии был уже налицо: всего лишь за месяц до смерти старого императора сын лидера австрийских социалистов В. Адлера Ф. Адлер убил канцлера К. Штюргка. Социалисты вновь возвращались к своему излюбленному средству – террору как средству разрешения своих взаимоотношений с государственной властью. В России в самом ближайшем будущем это обернется кошмаром Красной Смуты 1917-1921 годов. Не зря же именно австрийские социалисты с началом Первой мировой войны помогли В. И. Ленину и некоторым его соратникам, к 19 июля 1914 года находившимся на территории Австро-Венгрии, избежать интернирования и выехать в Швейцарию.

Кроме того, решались исторические стратегические задачи. К сожалению, они так и остались в проекте. Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. В. Алексеев в конце концов согласился с ударом по Босфору, на котором настаивал император Николай II. Вице-адмиралу А. В. Колчаку было поручено готовить Черноморский флот к предстоящей операции против Стамбула, а генерал-майору А. А. Свечину – формировать из отборных частей десантную Отдельную Черноморскую дивизию. Операцией против проливов должны были руководить командарм-7 генерал Д. Г. Щербачев и его генерал-квартирмейстер генерал Н. Н. Головин.

Именно генерал Щербачев предназначался в качестве командующего ударом по Босфору в начале 1915 года, после чего его войска были постепенно перевезены в Галицию для сдерживания напора австро-германцев в Горлицком прорыве. Тогда Щербачев и Головин, не разделявшие идеи удара по Черноморским проливам в ситуации, когда транспортный флот лишь с известными допущениями признавался достаточным для обеспечения такой операции, уговорили императора Николая II отложить удар [451] . Неизвестно, правда, к какому решению пришел бы венценосный Верховный Главнокомандующий в случае успеха наступления в Польше и Галиции.