Чтение онлайн

Во время церемонии по случаю торжественного открытия моста император, как известно, не отличавшийся изысканностью выражений, согласно преданию, с солдатской непосредственностью громогласно заявил, хлопнув скульптора по плечу:

— Ну, Клодт, ты лошадей делаешь лучше, чем жеребец.

Похоже, эта мысль не покидала императора и в дальнейшем. В семейном архиве Клодтов сохранился анекдот:

Однажды, находясь одновременно с Николаем I в Берлине, Клодт появился в свите царя верхом на лошади, взятой напрокат. Не сумев с ней справиться, Клодт неудачно дернул, лошадь понесла. Шляпа скульптора свалилась, костюм пришел в беспорядок, и он сам едва удержался в седле. Очевидно, пытаясь сгладить ситуацию, Николай по-своему, снисходительно поддержал соотечественника:

— Ты лучше лепишь лошадей, чем ездишь в седле.

Городской фольклор с готовностью подыгрывал казарменному юмору смахивающего на фельдфебеля императора.

Однажды на крупе клодтовского коня появились четыре зарифмованные строчки:

Узнав из полицейского рапорта об этой выходке петербургских рифмоплетов, Николай подхватил предложенную игру и размашистым росчерком пера вывел прямо на рапорте экспромт собственного сочинения:

Подобные анекдоты во множестве ходили по Петербургу. «Лошадиная» тема, да еще в связи с Клодтом, становилась модной.

Однажды Клодт неосторожно обогнал коляску императора, что было «строжайше запрещено этикетом». Узнав скульптора, Николай строго погрозил ему пальцем. Через несколько дней история повторилась. На этот раз император, не скрывая неудовольствия, потряс кулаком. А вскоре государь пришел к скульптору в мастерскую посмотреть модели коней. Вошел молча. Не поздоровался и не снял каску. Ни слова не говоря, осмотрел коней. Наконец проговорил:

— За этих — прощаю.

Другим художником, попавшим в герои городских анекдотов, был Илья Ефимович Репин. Это был вполне положительный герой, и слава его в глазах современников была бесспорной. О его популярности в России можно судить по анекдоту, имевшему широкое распространение в художественной среде Петербурга.

Некая дама однажды купила у антиквара за десять рублей картину с подписью: «И. Репин».

— Я буду у знакомых, где бывает Репин, и покажу ему, — предупредила она. — Если картина не настоящая, то имейте в виду — принесу обратно.

Пришла дама к знакомым и показала картину Илье Ефимовичу. Тот расхохотался, попросил перо и подписал: «Это не Репин. И. Репин». Картина была возвращена в лавку и тут же, благодаря репинскому автографу, продана за сто рублей.

Как утверждает другой анекдот, Репин отличался природной скромностью и врожденной порядочностью.

На одной из художественных выставок к нему подошли несколько антисемитов. Один из них обратился к художнику:

— А что, господин Репин, вас, кажется, Илья Ефимович зовут? Уж не из евреев ли вы?

— Из евреев я, из евреев, — ответил Репин, — неужели я хуже Левитана и Антокольского?

Одна из самых известных картин художника «Бурлаки на Волге» написана в 1870-1873-х гг. Картина находится в Русском музее. Около нее всегда много зрителей, чаще всего — школьников. В своих сочинениях о посещении Русского музея они передают впечатления от увиденного:

Репин шел по берегу Невы и увидел бурлаков на Волге.

Надо сказать, школяры были совсем не далеки от истины. Репин и в самом деле написал «Бурлаков», вдохновленный вовсе не увиденным на Волге, как это принято считать, а всего лишь пораженный видом бурлаков, тащивших груженые баржи на притоке Невы — реке Ижоре.

Образ ученого человека до нас дошел из темной глубины европейского раннего Средневековья. Как правило, этот образ представляет собой немногословного монаха почтенного возраста в черной длиннополой одежде с черным капюшоном, что-то творящего среди таинственно дымящихся колб и кипящих реторт. Закрепленный в обывательском сознании западного человека живописью и литературой, он со временем превратился даже в некий универсальный символ ранней науки, способной на отказ от общечеловеческих радостей жизни и на самопожертвование ради нравственных, духовных или иных высших ценностей.

Однако такой тип ученого на самом деле присущ разве что европейской традиции с ее культурологическими корнями, уходящими в глубь истории. Пройдя сквозь такие суровые культурные слои, как романский стиль, готика и даже раннее Возрождение, Европа выработала соответствующий стиль социального поведения — замкнутый, разобщенный и нелюдимый. Частично это коснулось и Древней Руси, но никак не Петербурга. Историческая удача Петербурга как раз и состояла в том, что он счастливо миновал и романский стиль с его мрачными крепостными сооружениями и замкнутыми монастырскими комплексами, и готику с ее отрешенностью от всего человеческого и стремлением максимально, насколько это возможно в церковной архитектуре, приблизиться к Богу, и даже раннее Возрождение с его более или менее успешными попытками преодолеть церковную мистику и схоластику ради жизнеутверждающего светского мировоззрения. Всего этого Петербург не знал. Он сразу, буквально с рождения окунулся в барокко — стиль пышный, радостный и жизнеутверждающий. Барокко требовало совсем иные опыты бытия, иное социальное поведение. В Петербурге по определению не мог родиться традиционно европейский образ скорбного печального схимника. Здесь он был иным. Подтверждение мы находим в анекдотах из жизни и быта ученых людей.

Первым всемирно признанным русским ученым был Михаил Васильевич Ломоносов. С 1736 г. Ломоносов учился в Петербурге, в университете при Академии наук, затем продолжил образование за границей. В 1741 г. он возвратился в Петербург и начал работать в Академии наук в качестве адъюнкта физического класса. С 1742 г. он уже профессор химии. Он первым в истории страны начал читать публичные лекции по химии на русском языке. Это нашло отражение в современном школьном фольклоре:

После школы Ломоносов пошел работать в петербургскую Академию наук.

Надо сказать, что личные качества Ломоносова не всегда отвечали представлениям общества о высокой порядочности и нравственности. В XVIII в. на углу Среднего проспекта Васильевского острова находилась старинная корчма, о которой еще в начале XX столетия рассказывали легенду, будто именно здесь, находясь однажды в стесненных денежных обстоятельствах, Ломоносов якобы пропил академический глобус. А в самой Академии у Ломоносова складывались весьма неприязненные отношения с академическими коллегами, большинство из которых были иностранцами. Чью сторону принимал городской фольклор, судите сами:

Шувалов, заспорив однажды с Ломоносовым, сказал:

— Мы тебя отставим от Академии.

— Нет, — возразил великий человек, — разве что Академию отставите от меня.

В 1727 г. по приглашению петербургской Академии наук из Германии в Россию приехал Леонард Эйлер. В 1741 г. Эйлер уехал из Петербурга для работы в Берлинской Академии наук, но через 25 лет, уже по приглашению Екатерины II, вновь вернулся в столицу России. Возвращался он морем и попал в кораблекрушение, во время которого у него пропал сундук со всеми бумагами. Чудом уцелевшего ученого императрица не только встречала лично, но и устроила в его честь прием. Напомним, что в то время в математике «п» в квадрате обозначалось буквами «пп», а «к» в квадрате — «кк». А теперь анекдот: