Чтение онлайн

Первая половина XVI столетия, когда Лифляндия была избавлена от внешних войн, являлась периодом ее экономического расцвета. Этому способствовало то обстоятельство, что после ликвидации представительства Ганзы в Новгороде вся торговля с русскими перешла в руки лифляндцев. Еще с середины XV века лифляндские города стали придерживаться в отношении Ганзы основополагающего положения, которое гласило: «Гость не должен торговать с гостем». В результате строгого соблюдения этого правила они вытеснили «заморских» немецких купцов со своих рынков, что привело к заметному охлаждению отношений с Любеком [123] . Ведь перед лицом неслыханных барышей, которые сулила такая монополизация, было совсем упущено из виду то, что ослабление общих экономических интересов неизбежно влекло за собой и разрыв политических связей.

При этом такому непониманию последствий действий лифляндских городов способствовало то обстоятельство, что именно в то время духовные и личные контакты немцев колонии с жителями метрополии являлись наиболее тесными. К тому же тогда в Лифляндии появились по-настоящему богатые люди, начал наблюдаться общий рост благосостояния и стали появляться предпосылки к расцвету собственных творческих, созидательных сил.

О расцвете ремесленного производства свидетельствует хотя бы то, что один из самых знаменитых портретистов того времени, ученик фламандского живописца Мемлинга и придворный художник королевы Изабеллы Кастильской Михель Зиттов, последние годы своей жизни являлся сначала заседателем, а потом и цеховым старостой ревальской гильдии ремесленников. Одним из его предшественников на посту в этой гильдии был тоже знаменитый ювелир Ганс Рыссенберх Старший, руке которого принадлежит великолепно сохранившийся шедевр позднеготической традиции в искусстве северо-востока – позолоченная серебряная дароносица.

На Лифляндию, где у населения глубоко укоренилось поклонение Святой Деве Марии, приходятся последние десятилетия расцвета религиозной жизни, о чем свидетельствует основание новых монастырей, возрастание почитания святых и рост числа духовных месс. При этом прелаты стремились к проведению радикальных реформ, но Новое время, которому Лютер [124] рывком открыл дверь, неумолимо приближалось. Оно обрушилось с полной силой, заполнив собой все человечество, и, произведя глубокие потрясения, безоговорочно изменило религиозные убеждения. Это был прорыв в мировоззрении, где смешались высокие и эгоистические чувства, ясность и одновременно непонимание происходящего, что, в общем-то, в целом характерно для истории.

Реформаторское учение проявило себя сначала в Риге – самом большом городе, располагавшемся наиболее близко к стране, где оно зародилось. Его появление походило на вспышку молнии. Когда соратник Бугенхагена [125] Андреас Кнопкен [126] затеял в церкви Святого Петра ученый диспут между сторонниками католической веры и приверженцами лютеранских догм, то победа Реформации в Риге была предрешена. Само же движение находилось в тесной связке с противоборством между прелатами и подчиненными им рыцарями, главной причиной которого служили в основном разногласия по вопросу об обязанности вассалов предложить свое ленное владение сюзерену перед его продажей. Епископы хотели укрепить свое преимущественное право, а их вассалы его ликвидировать. Рыцари и города высказывались за отмену права феодала в светских делах еще в 1516 году и поэтому на заседании ландтага в июне 1522 года при обсуждении вопроса о Лютере имели в виду именно это право феодала, а не свою позицию по отношению к данному учению как таковому. На собрании представителей сословий в Ревале в 1524 году речь тоже шла о сословных интересах религиозного союза рыцарей и городов, что и предопределило победу Реформации в Лифляндии. Однако эти же сословные интересы вскоре разрушили названный выше союз, и рыцари вновь стали сближаться со своими духовными сюзеренами.

Единственным опасным противником Реформации в Лифляндии являлся родившийся в Берлине рижский архиепископ и епископ Дорпатский Иоганн Бланкенфельд, который ранее был дипломатом ордена в Риме, а с 1514 года нашел в Лифляндии точку приложения своих честолюбивых амбиций и политических способностей. Несмотря на все имевшиеся у него козыри, он установил с русскими преступные контакты, дав тем самым магистру ордена возможность принять соответствующие меры – в 1525 году по распоряжению Плеттенберга Бланкенфельд был арестован собственными рыцарями.

Тем временем произошло важное событие, повлиявшее на общую политическую расстановку сил и изменившее религиозную обстановку в целом, – 10 апреля 1525 года Великий магистр секуляризировал [127] орденское государство в Пруссии. В то же время город Рига, который с середины 1524 года добивался выхода из-под власти архиепископа и в своем стремлении к установлению свободы вероисповедания желал утверждения односторонней власти ордена, преодолел сомнения Плеттенберга относительно возможности оказаться под юрисдикцией Пруссии: 21 сентября 1525 года Плеттенберг документально подтвердил принадлежность города к лютеранству и как единоличный господин принял от него присягу на верность. В результате Кирхгольмский договор утратил свою силу.

Когда же бывший Великий магистр герцог Альбрехт Прусский ясно дал понять Плеттенбергу, что хочет последовать его примеру, то это его решение быстро распространилось по всей Лифляндии, и в марте 1526 года Рига и Реваль на Вольмарском ландтаге [128] предложили Плеттенбергу стать их единственным сюзереном. Казалось, что теперь, как уже однажды случалось в истории, все будет зависеть от самого магистра, и в таких условиях, естественно, возникал вопрос: готов ли он стать полноправным хозяином и сможет ли путем введения нового мировоззрения вывести Лифляндию в число передовых современных государств?

Он этого не сделал и в последующие месяцы повел себя весьма пассивно. Более того, Плеттенберг позволил архиепископу выступить в июле 1526 года на очередном Вольмарском ландтаге и, последовательно опровергнув все обвинения ордена [129] , добиться своего оправдания и возвращения полной свободы действий. После этого Бланкенфельд с никому не известными планами отправился к папе и императору, а на следующий год умер в Испании. Наступление Реформации в Лифляндии ему предотвратить не удалось, но напугать возможными серьезными политическими последствиями этого он все же смог.

Да иначе и быть не могло, ведь старому магистру ордена, от кого зависело окончательное решение, давно уже перевалило за семьдесят и новое учение, как и новое жизнеощущение, были ему чужды. Исходя из внешних обстоятельств и по своим внутренним убеждениям он не собирался основывать династию. Этот человек сросся с орденом и являлся приверженцем старой церкви. К тому же возникли трудности внешнего характера.

Дело заключалось в том, что его воцарения желали, по сути, только Рига и Реваль, а вот Дорпат, например, был против. Решительно воспротивились этому, что явилось определяющим, и рыцари епископов. Если бы он решился на такой шаг, то все сторонники и выгодоприобретатели старого порядка, а таких было немало, не остались бы в одиночестве – неизбежно вмешались бы соседи, и началась бы гражданская война с непредсказуемыми последствиями. Поэтому Плеттенберг видел свою задачу только в сглаживании внутренних противоречий и поддержании внешнего мира.

В результате принцип политического преобразования, заложенный в Реформации, Лифляндию не затронул. Вначале новое движение вызвало только очередные противоречия, а вследствие сброса с пьедестала старых авторитетов привело к ослаблению единства края. Но были и другие, очень важные результаты. На первый взгляд Реформация не привела в нем к сословной правовой реформе. Однако заложенная в корпоративном праве политическая самостоятельность на лютеранской почве могла хорошо развиваться, а на далекую перспективу в ней коренилось и осознание общности народов. Кроме того, новое религиозное миропонимание способствовало возникновению таких тесных и богатых взаимосвязей со страной Лютера, каких ранее никогда не было, ведь духовное оживление, вызванное Реформацией, привело к появлению свежих жизненных нитей, которые начали связывать колонию с метрополией еще крепче.

Повсеместно стала происходить духовная привязка охваченных Реформацией стран к Германии с одновременным пробуждением, оживлением и, возможно, даже спасением языков и культуры отдельных народов. В частности, в Ревале и Риге возникли негерманские церковные общины, в которых проповеди начали читаться на родном языке прихожан. Можно также утверждать, что Реформация заложила основы эстонского и латышского письменных языков. Ярким примером этого может служить созданный по заданию Ревальского городского совета и напечатанный в 1535 году у немецкого издателя Ганса Люффта в Виттенберге на нижненемецком и эстонском языках катехизис, ставший самым ранним эстонским печатным произведением.