Чтение онлайн

интерпретации археологический материал, к каким взаимоисключающим выводам можно прийти, опираясь только на археологию.

Э. Гьерстад, основываясь на собственных археологических исследова­ниях, выступил за пересмотр традиционной даты основания Рима, хроно­логии царской эпохи и, соответственно, даты падения царской власти и установления в Риме республики. VIII—VII вв. до н.э. он определил как догородской период в истории Рима (или время «протогорода»), возник­новение Рима отнес к началу VI в. до н. э. (ок. 575 г. до н. э.) , а традицион­ную дату падения царской власти (509 г. до н. э.) считал датой воцарения этрусской династии в Риме, соответственно, отдаляя рождение республи­ки до середины V в. до н. э. — времени деятельности децемвиров [5] .

Идеи Э. Гьерстада, по крайней мере, в главной своей части — дати­ровке начала Рима — не встретили поддержки. Практически единодуш­но гипотезу шведского археолога отвергли итальянские историки во главе с М. Паллотино, который во всех своих работах отстаивал традицион­ную дату основания Рима. Характерно, что он для доказательства своей точки зрения использовал те же самые вещественные памятники, что и Э. Гьерстад, указывая лишь на неправильную интерпретацию последним полученного материала [6] . Вместе с тем заслуги Э. Гьерстада не только как археолога, но и как историка неоспоримы. Его смелая концепция ожи­вила дискуссию, еще больше подогрела интерес к древнейшей истории Рима и тем самым вызвала целый поток новой литературы по данной про­блематике [7] . Более того, в отличие от гипотезы о сравнительно позднем складывании Рима как города, идеи Э. Гьерстада по поводу времени рож­дения римской республики нашли своих сторонников и последователей [8] .

Еще одним важнейшим событием в исторической науке о Древнем Риме стало появление в послевоенной историографии принципиально новой концепции по извечной проблеме происхождения патрициев и пле­беев и сословной борьбе V—III вв. до н. э. Родоначальником этой тео­рии, по-видимому, может считаться английский историк Х. Лэст [9] . Выд­винутые им идеи были быстро восприняты и получили дальнейшее раз­витие в работах многих исследователе [10] . Суть данной точки зрения заключается в следующем. Прежде всего отвергается положение об из­начальном дуализме римской общины, о раннем делении ее на патрици­ев и плебеев. Полагают, что дуализм возникал постепенно и окончатель­но сформировался не ранее V в. до н. э. Патрициат понимается как группа римских родов, выделившаяся из общей массы населения Рима в эконо­мическом, социальном и военном плане, вначале аморфная, затем все более замкнутая, закрытая для проникновения в нее новых представите­лей, наконец, в первые десятилетия республики превратившаяся в свое­го рода касту. Соответственно, плебс выступает как масса непатрициев, долгое время не имевших никакой организации и создавших таковую после того, как патрициат замкнулся в правящую касту. Это происходи­ло в первой половине V в. до н. э., когда вся власть в только что создан­ной республике оказалась в руках сената — оплота патрициата. Именно подобные стремления патрициев и дали толчок сопротивлению основ­ной массы римского населения — плебса, вызвали двухвековую сослов­ную борьбу.

В связи с вопросом о сословной борьбе по-прежнему в центре внима­ния исследователей царского Рима остается проблема так называемой центуриатной реформы Сервия Туллия. Указывая на всесторонний характер реформы — военные, политические, государственные, экономические ас­пекты, — большинство исследователей отрицают возможность проведе­ния реформы в таком виде, как она зафиксирована традицией, в эпоху ца­рей [11] . Однако в дальнейшем, в конкретной датировке реформы, единодушия нет и в помине. Ряд исследователей, основываясь в основном на военных аспектах реформы, продолжают развивать точку зрения Г. де Санктиса об очень позднем формировании римской армии на основе центурий, не ра­нее конца V в. до н. э. или, скорее даже, в первой половине IV в. до н. э. [12] Другие, например П. Фраккаро, возражают сторонникам столь поздней датировки и относят реформу к рубежу VI— V вв. до н. э. [13] В этом контек­сте вполне логичными и аргументированными представляются выводы А. И. Немировского, который, учитывая все стороны реформы, считает 40-е гг. V в. до н. э. наиболее вероятным временем проведения реформы. Именно тогда был уничтожен запрет на браки между патрициями и плебе­ями, учреждена цензура, создан институт военных трибунов с консульс­кой властью, прекращается практика самостоятельных военных походов отдельных римских родов и т. д. [14] .

Последним крупным дискуссионным сюжетом раннеримской истории является комплекс проблем, связанный с падением в Риме царской власти и установлением республики. Споры ведутся по поводу признания или отри­цания традиционной даты свержения Тарквиния Гордого; о движущих силах революционного переворота; вокруг переворота в принципе — была ли унич­тожена царская власть в результате единовременной акции или исчезала постепенно в процессе эволюции, наподобие Афин и других греческих по­лисов; как называлась и какими функциями обладала та магистратура, к которой перешла власть. Разнообразию ответов на эти и другие вопросы нет пределов. Идеи высказываются самые различные, каждая из них имеет как аргументы за, так и против [15] . Выше мы уже рассматривали точки зрения Э. Гьерстада и Р. Вернера на даты рождения республики. Здесь же из всего многообразия идей выделим исследования двух итальянских историков, гипотезы которых действительно кардинально отличаются от ортодоксаль­ного мнения и, на наш взгляд, наиболее популярны в современной западной историографии. Речь идет о трудах С. Мадзарино и Ф. де Мартино [16] . Первый из них полагал, что переход от царской власти к республике был постепен­ным и занял более века. Начало этому процессу положил Сервий Туллий, который и был первым магистратом (или магистром), — Мадзарино вывел термин «магистрат» из имени Мастарна. Царская же власть при Сервии была сведена до уровня царя священнодействий. Однако Тарквиний Гордый попытался вернуть всю полноту власти в римской общине в руки царя, но неудачно. На протяжении первой половины V в. до н. э. магистратура поте­ряла сначала пожизненный характер, а затем единоличный. В свою очередь, де Мартино, признавая падение царской власти в Риме в конце VI в. до н. э., считал, что главным магистратом римской республики до 451 г. до н. э. был ежегодный диктатор (dictator annus), который в рамках сословной борьбы был заменен ежегодно избираемой коллегией десяти (decemviri). Однако уже через два года римляне изменили свое решение и в качестве главных магистратов избрали двух преторов, причем не с равными правами — один из них был praetor maius. Время от времени эти магистраты заменялись во­енными трибунами, до тех пор пока в 367 г. до н. э. не был учрежден консу­лат из двух человек, наделенных равными правами.

В связи с изменением в последние десятилетия отношения к достовер­ности источников о раннем Риме возникли новые проблемы, каких вооб­ще не существовало в XIX — начале XX в. Речь, в частности, идет о не­патрицианских, плебейских именах в консульских фастах первой половины

V в. до н. э. Исследователи насчитывают до 20 таких имен за 60 лет (с 509 по 451 г. до н. э.), причем 12 из них приходятся на период с 509 по 486 г. до н. э. [17] . До недавнего времени эта часть фаст рассматривалась как абсолют­но недостоверная, а имена — как позднейшая интерполяция [18] . Однако в свете новейших археологических открытий, роста доверия к ранней тра­диции и возникновения нового взгляда на проблему происхождения пат­рициев и плебеев ряд исследователей признают эти сведения фаст досто­верными и не видят в них ничего невозможного. По их мнению, доступность консульской должности для плебеев доказывает, что в самом начале рес­публики патрициат не представлял замкнутого всесильного сословия и дол­жен был идти на компромисс с широкими слоями римского населения. По мере усиления патрициата потребность в компромиссе исчезает, а следо­вательно прекращается допуск непатрициев к высшей магистратуре рес­публики. Своего апогея этот процесс достигает во время децемвирата [19] .

Завершая обзор, посвященный Риму VIII— IV вв. до н. э., укажем на еще один, по нашему мнению, интересный и многообещающий для даль­нейшей дискуссии новый взгляд. Он касается проблемы формирования нобилитета в IV в. до н. э. Долгое время непререкаемым оставался автори­тет основоположников изучения этой проблемы — М. Гельцера и Ф. Мюнцера [20] . Только в 1980-е гг. К. Ю. Холькескамп решился подвергнуть сомне­нию ряд основных положений концепции Мюнцера, в частности, тезис о том, что нобилитет возник в результате простого добавления к патрициан­ской аристократии «полуаристократической» верхушки плебса. По мыс­ли Холькескампа, нобилитет формировался как новая аристократия, прин­ципиально отличная от старой патрицианской знати, формировался на совершенно иной идеологической основе, главным стержнем которой было постоянное стремление к должностям (honores), никогда не прекращаю­щаяся служба на благо родины и всего римского народа. Поэтому в ноби­литет вошла только часть патрициата, та часть, которая восприняла но­вую идеологию [21] .

Переходя к обзору других периодов римской истории, следует заметить, что они, конечно, принципиально отличаются от архаического Рима и по состоянию источниковой базы, и по изученности материала. Безусловно, любое фундаментальное исследование привносит что-то в науку, но ожи­дать по отношению к Поздней республике или Империи создание какой-либо совершенно неожиданной концепции, нового видения исторического развития вряд ли возможно. Меняются лишь оценки отдельных событий или личностей. Поэтому мы остановимся на самых популярных направлениях в послевоенной историографии Республики и Империи и выделим наиболее интересные взгляды историков на два переломных периода римской исто­рии: падение республики и становление принципата (I в. до н. э. — I в. н. э.); кризис античного мира и падение Западной Римской империи (III—V вв.).

Во второй половине XX в. основополагающим в изучении Поздней рес­публики стало просопографическое направление. Объектом исследования становится тщательный анализ персонального состава государственных органов (магистратур, сената, судов), сословия всадников, особенно раз­личных политических группировок и партий. Наличие хорошей источни­ковой базы позволяет выявлять происходившие изменения в правящей элите римского общества, взаимодействия между кланами и группировка­ми, создание и борьбу партий (pars, factio) [22] .

По-прежнему неиссякаем поток литературы, посвященной кульмина­ционному моменту всей истории Древнего Рима — диктатуре Цезаря, ги­бели республики и принципату Октавиана Августа [23] . Следует подчеркнуть, что практически все глобальные концепции по этой теме, знаменитые и оригинальные точки зрения на данную проблематику возникли еще в кон­це XIX или в первой половине XX в. Это и представление Т. Моммзеном принципата как системы двоевластия («диархии»), где наряду с властью императора сохранялись важнейшие правовые полномочия сената как оли­цетворения римского народа (senatus populusque Romanus) [24] ; это и взгляд Г. Ферреро на Цезаря как на авантюриста и монархиста, а на Августа как на рассудительного политика, искреннего приверженца республиканских идеалов [25] ; это и категорическое нежелание Эд. Мейера видеть в Августе политического преемника Цезаря и продолжателя его дела, напротив, вве­дение им в научный обиход термина «принципат Помпея» и превращение Октавиана в приверженца идеям Цицерона и политики Помпея [26] ; это, на­конец, теория «римской революции» Р. Сайма — одного из основополож­ников просопографического метода, согласно которой не Цезарь, а Октавиан на самом деле был настоящим революционным вождем [27] .

Что же остается современным исследователям? Во-первых, сближение крайних оценок, прежде всего «монархизма» и «диархии», а во-вторых, и преимущественно — перенесение центра тяжести с правовых и полити­ческих аспектов проблемы на социологические в широком смысле этого слова. Все больше внимания историки стали обращать на неправовые ос­новы власти Августа, важнейшей из которых было понятие auctoritas. На­чало рассмотрению значения auctoritas для становления принципата было положено работами М. Гранта и А. Магделена. М. Грант понимал auctoritas как личную неформальную власть, усиливавшую конституционные пол­номочия, и полагал, что во время правления Октавиана auctoritas principis даже заменила высший империй (imperium maius) как основу власти им­ператора [28] . А. Магделен показал, какое огромное внимание уделял этому понятию сам Август, как оно дополняло правовые аспекты власти принцепса и как трансформировалось при переходе от Республики к Империи [29] .