Чтение онлайн

В кампанию следующего, 198 г. римское командование предполагало из Иллирии проникнуть в Грецию и соединиться с этолянами. Но Филипп занял сильные позиции в горных проходах, ведущих в Эпир и Фессалию. Римляне в бездействии стояли против него лагерем.

Оживление наступило только с появлением на театре военных действий консула 198 г. Тита Квинкция Фламинина с большими подкреплениями. Это был молодой еще человек лет 30, энергичный, способный и крайне честолюбивый. Он принадлежал к сципионовскому кругу, был горячим поклонником греческой культуры и мечтал стать освободителем Греции от ига Македонии. Если к этому добавить, что Фламинин обладал боль­шими дипломатическими способностями, то его назначение на Балкан­ский полуостров будет вполне понятным.

Вскоре после прибытия Фламинина была сделана попытка начать мир­ные переговоры. Римский консул поставил первым условием очищение Македонией всех греческих территорий. Филипп, конечно, отказал, тем более что он чувствовал себя очень твердо на своих неприступных пози­циях. Однако Фламинину с помощью местных проводников удалось обой­ти македонские позиции. Филипп отступил в Фессалию, к Темпейскому проходу. Римляне последовали за ним и соединились со своими гречески­ми союзниками. Союзный флот подошел к Коринфу, главному оплоту ма­кедонского могущества в Греции. Ахейский союз, правда, под сильным давлением, разорвал отношения с Филиппом и присоединился к его про­тивникам.

Положение македонского царя стала крайне трудным. Зимой 198/97 г. начались новые переговоры о мире, но теперь ситуация была еще менее благоприятна для Македонии. Естественно, что союзники не поступились ни одним из своих прежних требований, и переговоры закончились без всяких результатов.

Тем временем изоляция Филиппа росла: против него выступили даже спартанский тиран Набис и Беотия, старый друг Македонии. У Филиппа оставался последний выход: рискнуть генеральным сражением. К этому стремился и Фламинин, боявшийся, что из Рима прибудет его преемник. Филипп собрал все резервы, какие у него еще оставались, зачисляя в вой­ска даже 16-летних мальчиков. В июне 197 г. в Фессалии на холмах, носив­ших название Киноскефалы (Собачьи головы), произошла последняя бит­ва Второй Македонской войны. Силы противников были почти равны: около 26 тыс. человек на каждой стороне. Характер местности не дал возможно­сти использовать боевые качества фаланги. Филипп потерпел полное по­ражение, потеряв более половины своих войск. Он отступил в Македонию и отправил послов к Фламинину для переговоров.

Римский главнокомандующий не склонен был затягивать войну: Ан­тиох с армией и флотом в это время появился в Малой Азии, и Фламинин опасался, что сирийский царь идет на помощь Филиппу. Поэтому он принял македонские предложения. С Филиппом заключили перемирие на 4 месяца под условием уплаты 200 талантов и выдачи заложников. Текст мирного договора был окончательно утвержден в Риме, а его про­ведение в жизнь поручили сенатской комиссии из 10 человек вместе с Фламинином.

Филипп должен был отказаться от всех завоеваний, очистить Грецию, выдать военный флот, за исключением нескольких судов, вернуть плен­ных и перебежчиков и заплатить 1 тыс. талантов контрибуции: половину — немедленно, а остальную сумму — равными взносами в течение 10 лет. Относительная умеренность договора 196 г. показывает благоразумие и предусмотрительность сената, который не хотел ожесточать Филиппа, стремясь использовать его как союзника в неизбежной войне с Антиохом.

Эллинистическая эпоха всегда была богата колоритными личностя­ми. Одной из них был Филипп V — царь Македонии с 221 по 179 гг. — достойный противник римлян на Востоке. Теодор Моммзен дает яр­кую характерстику македонскому царю: «Филипп не был тем чело­веком, какой был в то время нужен для Македонии, но он не был и полным ничтожеством. Это был настоящий царь и в лучшем, и в худшем смысле этого слова. Основной присущей ему чертой было стремление к неограниченной и нераздельной власти; он гордился своей порфирой, но гордился и имел право гордиться не ею одною. Он выказывал не только храбрость солдата и сметливость полковод­ца, но и высокий ум в управлении государственными делами всякий раз, как была задета честь Македонии. Щедро одаренный и здравым смыслом, и остроумием, он располагал к себе всякого, кого хотел, и особенно самых даровитых и образованных людей, как, например, Фламинина и Сципиона; он был приятным собеседником за кубком вина и был опасен для женщин не одним только высоким саном. Но вместе с тем это был один из самых кичливых и самых нечестивых людей, каких породил его наглый век. Он имел обыкновение гово­рить, что никого не боится, кроме богов, но давал повод думать, что это были те же боги, которым постоянно приносил жертвы началь­ник его флота Дикеарх, — Безбожие (Asebeia) и Беззаконие (Paranomia). Для него не была священной жизнь его советников и тех, кто помогал ему приводить в исполнение его замыслы, а свою злобу на афинян и Аттала он удовлетворил уничтожением замечательных памятников и знаменитых произведений искусства; ему приписывает­ся политическое правило, что умертвивший отца должен умертвить и его сыновей. Он, быть может, и не находил наслаждения в жестокос­ти, но был совершенно равнодушен к чужой жизни и к чужим страда­ниям, и в его непреклонном и черством сердце не было места для той непоследовательности, которая одна только делает людей терпимы­ми. Он так решительно и так резко объявлял во всеуслышание, что неограниченного монарха не могут связывать никакие обещания и никакие требования нравственности, что именно этим создал для сво­их замыслов самые непреодолимые препятствия. Ему нельзя отказать ни в проницательности, ни в энергии, но с этими качествами стран­ным образом соединялись нерешительность и беспечность; это объяс­няется отчасти тем, что он был призван к неограниченной власти, ког­да ему было только 17 лет, и что его неистовые выходки против всяко­го, кто препятствовал его самовластию возражениями или неприят­ными советами, оттолкнули от него всех самостоятельных советни­ков» (Моммзен Т. История Рима. Т. I. М., 1936. С. 655—656).

Первая статья мирного договора провозглашала свободу греков: «Во­обще всем эллинам, как азиатским, так и европейским, быть свободными и пользоваться собственными законами» [182] . Это было весьма ответственное заявление. Как оно претворилось в жизнь? На истмийских играх летом 196 г. при огромном стечении народа глашатай торжественно возвестил: «Римский сенат и полководец с консульской властью Тит Квинкций, побе­дивши в войне Филиппа и македонян, даруют свободу коринфянам, фокидянам, локрам, эвбейцам, ахеянам фтиотским, магнетам, фессалийцам, перребам, предоставляя им не содержать у себя гарнизонов, не платить дани и жить по отеческим законам» [183] .

При первых же словах поднялся такой шум, что ничего нельзя было расслышать, поэтому глашатай вторично вышел на середину ристалища и повторил свои слова. Раздался неистовый взрыв рукоплесканий.

«Когда рукоплескания стихли, — говорит Полибий, — уже никто не обращал решительно никакого внимания на борцов. Все как бы в состоянии экстаза говорили, не умолкая, или друг с другом, или сами с собою, а по окончании игр в избытке радости и призна­тельности едва не задавили Тита» [184] .

«Дело едва не дошло до беды, но Квинкцию было 33 года, и его силы поддерживала не только присущая юному возрасту крепость, но и радость от столь великой славы, плоды которой он теперь пожинал. Но ликование на этом не иссякло, оно длилось много дней, излива­ясь в благодарственных рассуждениях и речах: есть ли в мире дру­гой такой народ, что на собственный счет, своими силами и на свой страх ведет войны во имя свободы других, и это не для жителей со­предельных земель, не для близких соседей, не для обитателей того же материка — нет, они даже пересекают моря, да не будет во всем мире держав неправедных, да торжествует повсюду право, боже­ский и людской закон! Единственным словом глашатая освобождены разом все города Греции и Азии! Даже надеяться на такое мог лишь дерзновенный ум, а уж довести до дела — тут потребны небывалая доблесть и небывалое счастье» [185] .

Мы не можем заподозрить Фламинина в неискренности: честолюбивое желание быть освободителем греков играло известную роль в его полити­ке. Точно так же нельзя отрицать, что некоторая и притом влиятельная часть нобилитета была далека от того, чтобы сознательно придать «осво­бождению» Греции характер ловко разыгранной комедии. Однако для рим­ского сената в целом прокламирование греческой свободы было прежде всего определенным этапом его восточной политики. Эта политика дела­ла только первые шаги. Римляне чувствовали себя на Балканах еще очень нетвердо, несмотря на победу над Филиппом. Антиох одной ногой стоял уже в Европе, намерения его были неизвестны. При таких условиях нуж­но было завоевать симпатии греков, вырвать их из-под влияния Филиппа и, самое главное, противопоставить в Греции свою политику политике Антиоха. Если Рим не освободит Грецию, что помешает в ближайшем бу­дущем освободить ее Антиоху?

Таким образом, объективно «освобождение» Греции было если не ко­медией в полном смысле слова, то, во всяком случае, ловким политиче­ским ходом. Ближайшие события это подтвердили. Прежде всего, «сво­боду» греческих полисов римское правительство понимало только в смыс­ле свободы от податей, иностранных гарнизонов и навязанных извне законов. Но оно сохранило высший контроль над политической жизнью Греции. Комиссия десяти во главе с Фламинином начала перекраивать политическую карту Балканского полуострова в пользу своих союзни­ков, не считаясь с желанием тех, кого насильно присоединяли к ахейско­му или этолийскому союзам или подчиняли династам Греции и Малой Азии. Да и свободу от римских гарнизонов греки получили не сразу. На первых порах римляне заняли своими отрядами важнейшие стратегичес­кие центры — Коринф, Халкиду, Эретрию и др. Только летом 194 г. они были очищены от римских гарнизонов главным образом благодаря на­стоянию Фламинина, указывавшего на недовольство греков столь дли­тельной оккупацией.

Медлительность, с которой римляне эвакуировали свои войска из Гре­ции, вполне понятна: она объяснялась страхом перед Антиохом, кото­рый в 196 г. находился уже на фракийском побережье, т. е. в угрожаю­щей близости к Греции. За время Македонской войны Антиох колоссально расширил свои владения. Он окончательно захватил Южную Сирию, зав­ладел египетскими землями на южном берегу Малой Азии, занял Эфес, Абидос, перешел Геллеспонт и завладел фракийскими приморскими го­родами, раньше принадлежавшими Египту, а потом захваченными Фи­липпом. Фактически эти захваты означали чрезвычайно опасный на взгляд римского сената рост сирийского могущества (хотя, по-видимому, Ан­тиох вовсе не собирался вмешиваться в европейские дела, стремясь только восстановить монархию Селевкидов в ее прежнем объеме), формально же они противоречили принципам, положенным в основу мирного дого­вора 197/96 г.