История России XX век. Эпоха сталинизма (1923–1953). Том II
Шрифт:
Повседневный быт при сталинском социализме был убогим и изнурительным. Постоянная нехватка всего требовала непрерывно выискивать, где, когда и что «дают» и выстраиваться в очередь, зачастую на долгие часы. Даже во второй половине 1930-х гг. нередки случаи, когда надо было становиться в очередь за хлебом в 2 часа ночи, чтобы получить его после 6 утра. Советский человек значительную часть своей жизни выстаивал в очередях. Особенно тяжелой была нагрузка на женщину. Заработная плата вполне сознательно была так занижена, что на одну зарплату мужа семью было прокормить невозможно, и женщина должна была наниматься на работу. Но вдобавок к работе она должна была и готовить, и белье вручную стирать, и с детьми быть. Согласно сводкам НКВД, весной 1939 г. в Москве ежедневно утром 30–40 тыс. человек стояло в очередях. Полки магазинов большую часть времени стояли пустыми, охладительного оборудования не было, когда завозили скоропортящиеся продукты, их сходу и отпускали. Чтобы справиться с наплывом людей из очереди, магазины использовали разные приемы: давали только ограниченное количество в одни руки, соблюдали очередность: скажем, пока все масло не закончилось, сахар не выдают, или пока материя с одного рулона не продана, рулон другого сорта не открывают. Таким образом, покупателю приходилось брать, что дают, а не выбирать. Расфасовки и упаковки было мало, предпочитали отпускать товар «в тару покупателя».
Свидетельство очевидца
Бежавший из «социалистического рая» за границу Иван Лукьянович Солоневич в изданной сразу же после побега книге «Россия в концлагере» красочно описывает обычную советскую действительность тех лет.
«Я вспоминаю газетные заметки о том, с каким «энтузиазмом» приветствовал пролетариат эту самую карточную систему в России; «энтузиазм» извлекался из самых, казалось бы, безнадежных источников… Но карточная система сорганизована был действительно остроумно.
Мы все трое – на советской работе и все трое имеем карточки. Но моя карточка прикреплена к распределителю у Земляного Вала, карточка жены – к распределителю на Тверской и карточка сына – где-то у Разгуляя. Это – раз. Второе: по карточке, кроме хлеба, получаю еще и сахар по 800 гр. в месяц. Талоны на остальные продукты имеют чисто отвлеченное значение и никого ни к чему не обязывают.
Так вот попробуйте на московских трамваях объехать все эти три кооператива, постоять в очереди у каждого из них и по меньшей мере в одном из трех получить ответ, что хлеб весь уже вышел, будет к вечеру или завтра. Говорят, что сахару нет. На днях будет. Эта операция повторяется раза три-четыре, пока в один прекрасный день вам говорят:
– Ну что ж вы вчера не брали? Вчера сахар у нас был.
– А когда будет в следующий раз?
– Да все равно эти карточки уже аннулированы. Надо было вчера брать.
И все в порядке. Карточки у вас есть? – Есть.
Право на фунт сахара имеете? – Имеете.
А что сахару не получили – ваше дело. Не надо было зевать…
Я не помню случая, чтобы моих нервов и моего характера хватало больше чем на неделю такой волокиты. Я доказывал, что за время, ухлопанное на эту идиотскую возню, можно заработать в два раза больше денег, чем все эти паршивые, нищие советские объедки стоят на вольном рынке. Что для человека вообще и для мужчины в частности, ей-богу, менее позорно схватить кого-нибудь за горло, чем три часа стоять бараном в очереди и под конец получить издевательский шиш.
После вот этаких поездок приезжаешь домой в состоянии ярости и бешенства. Хочется по дороге набить морду какому-нибудь милиционеру, который приблизительно в такой же степени, как и я, виноват в этом раздувшемся на одну шестую часть земного шара кабаке, или устроить вооруженное восстание. Но так как бить морду милиционеру – явная бессмыслица, а для вооруженного восстания нужно иметь, по меньшей мере оружие, то оставалось прибегать к излюбленному оружию рабов – к жульничеству. Я с треском рвал карточки и шел в какой-нибудь «Инснаб»».
И.Л. Солоневич. Россия в концлагере. С. 26–27.
«Инснаб» – в те годы была система магазинов для иностранцев и партийных чиновников, в которых цены на товары первой необходимости были раз в 20 ниже рыночных, например, килограмм черной икры здесь стоил 22 рубля. Кто только мог, мыслимыми и немыслимыми способами находили возможность доставать оттуда все необходимое. Процветали жульничество и спекуляция.
Многих товаров, которые при НЭПе изготовлялись кустарями или продавались в частных хозяйственных магазинах – гвозди, корыта, инструмент, стройматериалы, – с наступлением «социализма» вообще нельзя было купить. Их можно было только украсть на производстве – вопреки закону от 7 августа 1932 г. Так советская власть сама создавала преступность, с которой потом боролась.
Измотанный помимо работы беготней в поисках где что дают и усталый от стояния в очередях, советский человек, приходя домой, не находил уединения. В 1930-е гг. огромное большинство квартир было превращено в коммунальные, где в каждой комнате жило по семье, а кухня и туалет были общие. Летом, когда печь на коммунальной кухне не топили, то еду варили на керосиновых «примусах»: у каждой хозяйки был свой. Зимой портящиеся продукты держали за окном. Городские жилотделы «уплотняли» квартиры и «подселяли» новых жильцов независимо от желаний старых. Совместная жизнь с чужими и часто совершенно несовместимыми людьми создавала почву для склок и конфликтов. Нагрузку на психику советского человека усугубляло непомерное потребление табака и алкоголя, которое, как очереди и коммуналки, было неотъемлемой чертой «советского образа жизни». Водка и папиросы глушили страх, а у многих и совесть. С ними и выживать и пропадать было легче.
Несмотря на запрет абортов, многие женщины продолжали пресекать свои беременности (часто с огромным вредом для здоровья), так как среди постоянных арестов далеко не каждая могла решиться создать семью и надеяться прокормить детей.
26 июня 1940 г. Президиум ВС СССР издал знаменитый указ «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». В реальности состоялось закрепощение рабочих и служащих, государственная эксплуатация которых достигла невиданных размеров. Лишь за 1940 г. за нарушения указа осудили более 2 млн человек. Выходных дней стало на двадцать в год меньше. А религию Сталин после Большого Террора считал уже не опасной – практически все ее активные носители были или уничтожены или запрятаны в лагеря и тюрьмы.
Как уже говорилось, узкий слой коммунистической элиты жил совершенно в иных условиях, с точки зрения простых тружеников – в раю. «Вожди» не знали очередей, не знали коммунальных квартир и не считали копейки. Но одно роднило их с нищими рабочими, крестьянами, учителями, врачами – страх за свою жизнь. В страхе Сталин уравнял всех – даже самого себя. Уничтожая миллионы россиян, диктатор безумно дрожал над своей жизнью, животно страшился покушения, отравы, бомбы из-за угла.
M.Г. Меерович. Наказание жилищем: жилищная политика в СССР как средство управления людьми (1917–1937 гг.). М.: РОССПЭН, 2008.
L. Siegelbaum; A. Sokolov. Stalinism as a Way of Life: A Narrative in Documents. New Haven; L., 2004.
3.2.25. Буддисты в России при большевицком режиме
Октябрьский переворот 1917 г. и начавшаяся вслед за ним ломка российского общества, именовавшаяся строительством первого в мире социалистического государства, привели к тяжелым последствиям для народов, имевших достаточно развитую культуру. К их числу относились буряты и калмыки.
С конца 20-х гг. началась интенсивная насильственная атеизация. Под предлогом участия лам в антисоветских мятежах, что в какой-то степени действительно имело место, большевицкая власть на местах по приказу из центра стала закрывать, а затем и разрушать дацаны и хурулы, арестовывать лам, отправлять их в тюрьмы и лагеря, лишать сана. Ко времени завершения этой кампании, в 1939–1940 гг. значительная часть монастырей и храмов Бурятии и Калмыкии были разрушены. Сохранились здания лишь нескольких из них, да и то потому, что их можно было как-то использовать.
В главном храме Агинского дацана Бурятии разместили лечебницу для больных туберкулезом. В Цугольском дацане на реке Онон устроили склад оружия и боеприпасов на случай возможных военных действий у восточных границ СССР. Гусиноозерский дацан, в котором до революции 1917 г. находилась резиденция главы буддистов Бурятии, на полвека превратился в приют для овец в плохую погоду. В Калмыкии сохранилось здание только одного Хошеутовского хурула, построенного в честь участия калмыцких конных полков в Отечественной войне 1812 г. Троекратная попытка развалить храм тракторами не удалась, и его оставили в покое.
Имущество буддийских храмов (живопись, скульптуру, священные книги) в основном уничтожили, сжигали, ломали, частично же свезли в музеи. Многое пролежало в ящиках в неразобранном виде более полувека, но кое-что попало в экспозиции музеев (Музея истории религии и атеизма в Ленинграде, Музея Востока в Москве, Антирелигиозного музея в Улан-Удэ и т. п.). Значительное количество бронзовой скульптуры пошло на переплавку, кое-что было продано за границу. Несколько тысяч лам сразу оказались не просто без крыши над головой, но и лишенными своего предназначения – служить народу, облегчая тяготы его жизни, приобщать его к высоким духовным истинам. Лучшие из них попали в лагеря, отсидев по 15–20 лет. Многие там и погибли. Известны коллективные захоронения расстрелянных лам (например, Ламская падь под Хоринском). Те, кто уцелели, разошлись по своим селам. К концу 30-х гг. буддийская культура в Бурятии и Калмыкии официально перестала существовать. Считалось, что с религией покончено, какие-либо ее проявления назывались «пережитками» и жестко преследовались. Если что-то и сохранялось, то в обстановке полной секретности.
Судьба буддизма в Калмыкии оказалась еще трагичнее. На нее повлияли два события, случившиеся с калмыками в советское время. В Гражданскую войну часть их, воевавшая против большевиков в составе Белой армии, вместе с ее разгромленными остатками ушла в эмиграцию, сначала в Европу, откуда в 50-е гг. переселилась в Америку, сумев сохранить в Зарубежье лишь малую часть того буддийского наследия, что имела когда-то. Оставшихся в России калмыков постигла другая беда: в декабре 1943 г. по обвинению в пособничестве нацистам в период оккупации Калмыкии весь народ был депортирован в разные районы Сибири и Казахстана. Мало что уцелело во время этого трагического исхода целого народа, все осталось в брошенных в спешке домах. Но зато те немногие священные предметы, которые кто-то сумел взять с собой и сохранить во время ссылки (изображения богов, книги, четки), почитались как святые реликвии. Лам среди высланных не было. Еще до войны они были репрессированы и сидели в лагерях. Только буддийские молитвы, да и то про себя, а не вслух, и осознание того, что у них есть своя вера, пусть и раздавленная большевиками, поддерживали калмыков в изгнании.