Чтение онлайн

22 апреля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло поста­новление:

1. Ввиду сообщения НКВД о том, что товарищу Тухачевско­му во время поездки на коронационные праздники в Лондон уг­рожает серьезная опасность со стороны немецко-польской тер­рористической группы, имеющей задание об убийстве товарища Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке товарища Тухачевского в Лондон.

2. Принять предложение НК обороны о посылке товариша Орлова на коронационные праздники в Лондоне в качестве пред­ставителя СССР по военной линии».

22—25 апреля 1937 года от бывшего начальника Особого от­дела НКВД СССР М. И. Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР Г. Е. Прокофьева, к этому времени арес­тованных, были получены показания о преступных связях Туха­чевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана и других с Ягодой.

Однако попытки получить тогда же показания на военных у арестованного Ягоды успеха не имели. На допросе Ягода пока­зал: «Личных связей в буквальном смысле слова среди военных у меня не было. Были официальные знакомства. Никого из них я вербовать не пытался».

27 апреля 1937 года работники НКВД получили показания от арестованного заместителя начальника отдела НКВД 3. И. Воловича на Тухачевского как участника заговора, обеспечивающего поддержку этого заговора воинскими частями.

Показания Гая, Прокофьева и Воловича носили общий харак­тер и противоречили друг другу. Они были добыты в результате обмана, провокаций и насилия. В суде эти показания проверены не были, так как Гай, Прокофьев и Волович были расстреляны в 1937 году без суда, «в особом порядке».

В своих объяснениях в КПК при ЦК КПСС от 20 декабря 1961 года И. Д. Суровицких, бывший работник НКВД, сообщил:

«Все, что творилось в органах НКВД в то время, было от нача­ла до конца продуманной и подготовленной провокацией... Пове­дение Воловича на следствии свидетельствовало о том, что он был подготовлен к даче нужных показаний... Воловича допрашивал Ежов... Абсолютное большинство фамилий подсказывалось Воловичу Ярцевым или мною по его указанию...

Логичность показаний арестованных также диктовалась след­ствием. Так было и с показаниями Воловича на Тухачевского как на участника заговора, подготавливавшего войска к военному за­хвату власти заговорщиками... Я и Ярцев получили от Воловича развернутые показания на Тухачевского как на участника загово­ра, готовившего армию для обеспечения военного переворота, то есть добились подтверждения о наличии воинской силы и за­крепили нужную Ежову солидность и серьезность заговора».

Несмотря на то что никаких достоверных доказательств о нали­чии заговорщиков среди руководящих военных кадров не было, Сталин на обеде у Ворошилова, состоявшемся после первомай­ского парада 1937 года, в присутствии многих военных руководи­телей открыто высказал угрозы в адрес врагов, имевшихся среди военных.

Об этом заявлении Сталина напомнил 27 сентября 1937 года бывший начальник Разведуправлсния РККА комкор С. П. Уриц­кий в письме к Ворошилову: «... 1 мая 1937 года после парада у Вас на квартире вождь сказал, что враги будут разоблачены, партия их сотрет в порошок, и поднял тост за тех, кто, оставаясь верным, до­стойно займет свое место за славным столом в октябрьскую го­довщину».

Такие угрозы стали сигналом для расширения репрессий в ар­мии и фальсификации дела о военном заговоре.

6 мая 1937 года Управление НКВД по Московской области арестовало комбрига запаса М. Е. Медведева, бывшего до 1934 го­да начальником ПВО РККА и исключенного из партии за разба­заривание государственных средств. В тот же день от него были получены показания на некоторых работников ПВО, которые, как записано в протоколе допроса, вызывали у Медведева «со­мнения в их искренности и преданности». 8 мая 1937 года он за­явил о своем участии в троцкистской военной организации, воз­главляемой заместителем командующего войсками Московского военного округа Б. М. Фельдманом.

На допросе 10 мая 1937 года Медведев рассказал о существо­вании в РККА военной контрреволюционной организации, ста­вившей своей задачей свержение Советской власти, установле­ние военной диктатуры с реставрацией капитализма, чему долж­на была предшествовать вооруженная помощь интервентов. В состав руководящего центра этой организации входили, по его словам, Тухачевский (возможный кандидат в диктаторы), Якир, Путна, Примаков, Корк.

О том, как появились эти и подобные показания, можно су­дить по рассказу сотрудника НКВД тех лет Радзивиловского.

Будучи арестованным после смещения Ежова, он сообщил на допросе 16 апреля 1939 года:

«Фриновский (заместитель наркома внутренних дел) в одной из бесед поинтересовался, проходят ли у меня по материалам какие-либо крупные военные работники. Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержа­щихся под стражей в УНКВД, он мне сказал о том, что первооче­редная задача, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие, — это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии. Из того, что мне тогда говорил Фри­новский, я ясно понял, что речь идет о подготовке раздутого во­енного заговора в стране, с раскрытием которого была бы ясна ог­ромная роль и заслуга Ежова и Фриновского перед лицом ЦК. Как известно, это им удалось...»

Позднее, 16 июня 1937 года, Медведев в судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР виновным себя не при­знал и заявил, что он в троцкистскую организацию не входил, а показания о существовании в РККА военно-фашистского заго­вора являются ложными. Тем не менее Медведев был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян.

Арестованный 14 августа 1936 года комкор Примаков содер­жался в Лефортовской тюрьме в Москве и на протяжении девяти месяцев ни в чем не признавал себя виновным.

В архиве Сталина сохранилось несколько заявлений Прима­кова, в которых он протестовал против незаконного ареста. Однако, не выдержав тяжелых испытаний, Примаков 8 мая 1937 года написал в Лефортовской тюрьме следующее заявление на имя Ежова:

«В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации. В этом запи­рательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро пе­ред товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Товарищ Сталин правильно сказал, что Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость». Дей­ствительно с моей стороны это была трусость и ложный стыд за обман.

Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 году, я связался в Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера и Путну — с Мрачковским и начал троцкистскую работу, о которой дам след­ствию полные показания».

Из этого документа видно, что Сталин сам участвовал в допро­се Примакова, и, уступая домогательствам следствия и давлению Сталина, Примаков встал на путь обмана и самооговора.

Уже на допросе 14 мая 1937 года он, называя своих «соучастни­ков», сообщил о Якире:

«Троцкистская организация считала, что Якир наиболее под­ходит на пост народного комиссара вместо Ворошилова... Счи­тали, что Якир является строжайшим образом законспириро­ванным троцкистом, и допускали, что он, Якир, лично связан с Троцким и, возможно, он выполняет совершенно секретные, нам неизвестные самостоятельные задачи».