Чтение онлайн

Один из идеологов проводимой политики член Главного правления училищ М. Л. Магницкий изложил точку зрения власти так: «Просвещение в государственном смысле не может быть не что иное, как полное собрание всех положительных наук, с новейшими их открытиями и лучшими методами преподавания, вверенное (правительством, как его частное дело) надежному, по его нравственности, сословию ученых и распределяемое им под действительным надзором, согласно с религией, с образом правительства, разным классам граждан, в нужной для каждого из них мере» [23] .

В этой формуле хорошо представлено владельческое, вотчинно-попечительное направление власти, господствовавшее в России, при котором литераторы, цензоры и ученые являются чиновниками государства и выполняют его социальный заказ, где просвещение дозируется по воле власти, образование нужно до известной степени, в определенных властью границах. В таких условиях в контроле за мыслью, журналистикой превалировала духовная цензура, что получило закрепление в организации названного министерства и функционировании особого «Комитета 2 апреля 1848 года» (1848–1855) [24] . Его предписания, как потом определят, носили «клерикально-пиетистический» характер [25] . В центре внимания цензуры оказалось фундаментальное противоречие религиозного духовного и светского духовного воззрения на мироздание.

Так, 27 июня 1850 г. министр внутренних дел Л. А. Перовский сообщал князю П. А. Ширинскому-Шихматову, министру народного просвещения, о том, что «Курские ведомости» (№ 16 и 17) поместили статью Гутцейта «Об ископаемых Курской губернии», в которой «миросоздание и образование нашей планеты и само появление человека изображаются и объясняются по понятиям геологов, вовсе несогласным с космогониею Моисея в его книге Бытия».

18 января 1852 г. уже Ширинский-Шихматов отправил попечителю Московского учебного округа длинное и гневное послание по поводу напечатания в «Московских ведомостях» (№ 4) статьи «О первом появлении растений и животных на Земле». Фактически это был отрывок из лекции профессора К. Ф. Рулье. Министр возмущался, что в газете, имевшей тысячи читателей – «людей всякого состояния», была помещена статья, выражающая взгляды, не соответствующие Святому Писанию. Последовало распоряжение «приостановить печатание всех вообще публичных лекций, особенно профессора Рулье». Когда редактор «Московских ведомостей» М. Н. Катков попытался объяснить, что его газета – издание Московского университета и он не мог отказать в опубликовании статьи «вполне благонамеренного профессора», Ширинский-Шихматов снова обвинил ее редакцию в «поколебании одного из важнейших догматов, исповедуемых нашей церковью о сотворении мира». «Верно и непреложно только то, – твердо заявил министр, – что сказано о том в книге Бытия» [26] .

Вообще, появление научно-популярной публицистики, которая стала выходить на страницах газет, было встречено властью с позиций предубеждения и усилением цензорской бдительности к контенту. «Русская умственная культура в XIX – начале XX веков может считаться созданием общественной самодеятельности, – обобщал свои наблюдения В. И. Вернадский в 1912 г. – Государственная организация большей частью являлась враждебным ей элементом; бывали годы, когда даже пассивное отношение ее органов к исполнению принадлежащего ей удела было уже исторической заслугой» [27] .

Характерен в этом смысле юмористический эпизод из переписки двух сановных цензоров – А. Х. Бенкендорфа и С. С. Уварова. Шеф жандармов, озабоченный охраной авторитета, чести и достоинства дворянства, 4 января 1841 г. рекомендовал министру народного просвещения 43-й том журнала «Библиотека для чтения», где в разделе «Смесь» была опубликована научно-популярная статья «Светящиеся червячки». Бенкендорф замечал: «Нельзя видеть без негодования, какой оборот дает господин сочинитель этой статьи выражению, употребляемому в программе одного из дворянских собраний». Шеф жандармов углядел в позиции журналиста презрение к дворянству.

В статье речь шла об исследованиях натуралистами светящихся червячков. Автором ее был сам издатель и редактор «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковский, вставивший в конце статьи остроту: «Один монпельский натуралист взял ночью самку и через окно выставил ее на ладони в сад: спустя несколько минут прилетел к ней самец, как кажется, с той же целью, для какой, по словам печатной программы, учреждено и С-ое (Санкт-Петербургское. – Г. Ж.) дворянское собрание, то есть для соединения лиц обоих полов. Лишь только эти насекомые исполнили программу почтенного собрания, свет самки тот час же погас». По высочайшей резолюции редактор и цензоры получили за эту шутку строгие выговоры «впредь быть осторожнее» [28] .

Эпизод свидетельствует, что ни невинное название статьи, ни ее аполитическая тема, ни ее научное содержание – ничто не ускользало от бдительного ока цензуры. Вероятно, это говорит о профессионализме контролеров публичного слова, видевших происходившие в информационном процессе общества изменения. Первая половина XIX в. ознаменовалась началом массовизации общества, созданием государственной системы журналистики. С 1830-х годов в стране организуется сеть «Губернских ведомостей». В ответ на ее появление Русская православная церковь (правда, с некоторым опозданием – с 1860-х годов) налаживает сеть «Епархиальных ведомостей». Одновременно развивается коммерческая пресса, ярким представителем которой и был журнал «Библиотека для чтения» (1834–1856) [29] . Интеллигенция России стремится обратиться со словом к более массовой аудитории. Из 75 миллионов населения страны, по мнению князя В. Ф. Одоевского, «читающих всего 100 тысяч», причем 90 тысяч из них читают «единственно “Календарь” и “Сенатские новости”» [30] . Вот почему основой всей жизни В. Ф. Одоевского (1804–1869) было просвещение всех слоев русского общества. Князь – аристократ – пытался выйти на самый широкий круг читателей, в том числе на крестьян. Он выступал как публицист-популяризатор: написал книги «Гальванизм в техническом применении», «Опыт исторического обозрения тех химических открытий и наблюдений, сделанных в последнее десятилетие, которые имеют полезное применение к сельской промышленности, домоводству и народному здравию» и др.; вместе с А. П. Заблоцким-Десятовским подготовил и издал в 1843–1848 гг. четыре выпуска сборника «Сельское чтение», где вышли 18 его статей: «Что такое чертеж земли, иначе план, карта, и на что все это пригодно», «Врачебные советы», «Что такое чистота и к чему она пригодна», «Кто такой дедушка Крылов» и др. «Сельское чтение» получило хороший отклик в обществе, переиздавалось, имело долгую жизнь.

Массовизация информационного процесса вызвала ответную реакцию властных структур. Ограждение народа от «вредной» информации – проблема древняя. Так, еще в 1681 г. Соборное постановление об учреждении новых епархий было пронизано этой озабоченностью: в нем содержался запрет на выписки из книг Священного Писания, поскольку при этом допускаются ошибки, искажения, которые «простолюдины, не ведая, принимают за истину» [31] . Такое же отношение было и к народному творчеству, лубку. Даже в середине века по распоряжению министра народного просвещения П. А. Ширинского-Шихматова от 23 мая 1850 г. «лубочные картины», не проходившие ранее никакой цензуры, приравняли «к афишам и мелким объявлениям», подведомственным надзору полиции [32] .

При министре народного просвещения С. С. Уварове (занимал должность в 1833–1849 гг.) обращенная к массовой аудитории периодика удостоилась особого внимания со стороны властей. Были введены в практику правила для издателей, ограничивающие их предпринимательские возможности и книжную торговлю. Главное правление училищ решило не допускать широкого развития дешевых изданий для народа, которое, по мнению этого органа, «приводит низшие классы некоторым образом в движение и поддерживает оное как бы в состоянии напряжения», что «не только бесполезно, но и вредно» [33] . Обострение внимания к этой проблеме было связано с ростом информационного потока, который стал выходить на все большую аудиторию. Представители власти пытались решить возникавшие при этом вопросы с опережением во времени.

Проблемы народной литературы, просвещения народа приобрели в свете уваровской триады (православие, самодержавие, народность) политическую окраску. Министр в этом вопросе занимал своеобразную позицию. Он хорошо видел наметившуюся демократизацию информационного процесса. В докладе императору 10 марта 1834 г. он замечал: «…вкус к чтению и вообще литературной деятельности, которые прежде заключались в границах сословий высших, именно в настоящее время перешли в средние классы и пределы свои распространяют даже далее». В то же время в министерство от многих лиц «начали поступать прошения о позволении им периодических изданий вроде выходящих в чужих краях под названием Penny Magasine, Heller Magasine и проч.».

Эту проблему Уваров сформулировал так: «Полезно ли допускать введение и укоренение у нас сего рода дешевой литературы, которой цель и непосредственное следствие есть действование на низший класс читающей публики?» – и вынес на обсуждение Главного управления цензуры. Сам же министр пришел к выводу, что дешевая литература препятствует умственному развитию, представляя собой поверхностное чтение, поэтому считал, что «необходимо отклонить введение у нас дешевых простонародных журналов». Николай I поддержал его: «Совершенная истина, отнюдь не дозволять» [34] .