Чтение онлайн

Он сам немало страдал от своей неуравновешенности и вспыльчивости, но немало страдали и близкие ему люди. Поначалу я даже всерьёз не восприняла его резких, гневных, порой оскорбительных слов» (Там же. С. 94).

На факультете преподавали выдающиеся профессора: древнерусскую литературу – А.С. Орлов, литературу XVIII века – П.Н. Берков и Г.А. Гуковский, русский фольклор – М.К. Азадовский, введение в языкознание – А.П. Рифтин. Особенно выделялся своим ораторским талантом профессор Г.А. Гуковский.

С третьего курса, в 1941 году, Фёдор ушёл на фронт, дважды был ранен, особенно тяжело во второй раз, шрапнельной пулей пробило оба бедра, в госпитале в голодном Ленинграде решали вопрос, отнять или оставить ногу. Несколько месяцев лечился в родной Верколе и увидел «бабью войну» за урожай во имя победы мужиков на фронте. Встал на ноги, направился на комиссию, был признан ограниченно годным и снова мобилизован. Знание немецкого языка и состояние здоровья было учтено на комиссии, и его направили в армейскую контрразведку (Смерш). Но в контрразведке он служил недолго, сразу после окончания войны вернулся в Ленинградский университет, после окончания университета был рекомендован в аспирантуру. Как аспирант, начал готовить диссертацию о творчестве М.А. Шолохова.

Это было время бесконфликтности в драматургии и прозе, торжество положительного героя и всех уникальных догматических требований социалистического реализма. В 1949 году Фёдор Абрамов опубликовал в «Вестнике Ленинградского университета» статью «О «Поднятой целине» М. Шолохова», которую назвал «своим первым, ещё весьма несовершенным литературным трудом». И эти «несовершенства» полностью зависели от «несовершенства» и догматических требований метода социалистического реализма. Ещё в 30-х годах, когда только что вышла «Поднятая целина», в критике заговорили о том, что образы большевиков в романе «недостаточно положительные». Д. Мазнин, например, в статье «Поднятая целина» и так называемое новаторство», отмечая черты, которых недостаёт образу Давыдова, писал, что «задача создания подлинного типа большевика-рабочего не полностью решена Шолоховым» (Красная новь. 1933. № 5). Точно так же рассуждали и в других статьях того же времени, достаточно посмотреть статьи Л. Мышковской (Красная новь. 1933. № 5), Б. Брайниной (Книга и пролетарская революция. 1933. № 6), М. Чарного (Октябрь. 1933. № 7) и др. Если в 30-х годах некоторые критики рассматривали образ Давыдова как «неполноценное отражение типа большевика-рабочего», то и в 40-х годах, и в частности Ф. Абрамов, представили образ Давыдова как «воплощение лучших черт большевика», как носителя «высшей формы партийного сознания». Ф. Абрамов успешно защитил диссертацию: так продиктовал ему метод социалистического реализма, таким должен быть образ Давыдова. Абрамов начал читать лекции на филологическом факультете Ленинградского университета, а сердце его словно навсегда осталось в селе Пекашине, с теми, кого придумал, сделав первые наброски романа, которому так и не дал название. Что-то застопорилось в работе над романом, после чтения журналов возникло впечатление самое унылое… Фёдор Абрамов задумал написать статью о популярных книгах о колхозной деревне. Журнал «Новый мир» принял статью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе», и вскоре она была напечатана (1954. № 4). Болгарский учёный и критик Иван Цветков, учившийся в Ленинградском университете и в аспирантуре Московского университета, хорошо знавший Фёдора Абрамова, встретил его в Москве в 1954 году:

«Фёдор Александрович приезжал из Ленинграда в редакцию «Нового мира» и в Союз писателей на встречу с А. Сурковым. Тогда развернулась ожесточённая полемика вокруг нескольких статей об изображении советской деревни в современной литературе. Вначале была статья В. Померанцева «Об искренности в литературе» и резкие выступления В. Ермилова и других критиков против неё. По своей молодости и неискушённости я рассуждал: почему эти люди так восстают против искренности, кому может быть вредна искренность в литературе? Чувствовался ещё стиль прежних лет, до смерти Сталина, я вспоминал грубые выпады Ермилова против прозы Платонова и Твардовского.

Абрамов рассказал мне о своих хлопотах в связи со статьёй в «Новом мире». Статью я уже знал, читал её с большим удовлетворением и гордился своим другом. С каким гневом отвергал он сусальные картинки о выдуманном благополучии колхозников в некоторых романах! Вот он цитирует пассаж из одного романа, где девушки в венчиках провожают закат солнца, и восклицает:

– Но это же Салтыков-Щедрин называл балетом!

Он говорил о твёрдой поддержке Твардовского, об обсуждении статьи на учёном совете филфака в Ленинграде. Декан факультета профессор Борис Александрович Ларин назвал статью блестящей. Я видел Фёдора Александровича в особом состоянии, в каком-то запале, и что-то аввакумовское проступало в его словах и во взгляде. Он вступил в борьбу за правдивое освещение жизни в деревне и с тех пор ни разу не отступил, хотя и появлялись в печати кем-то заказанные письма-обращения читателей, вроде «Куда зовёшь нас, земляк?». Фальшь оставалась фальшью, но она не имела прежней силы, и мало кто верил уже в подобные выступления» (Воспоминания о Фёдоре Абромове. С. 139).

Иван Цветков чуть-чуть перепутал срок появления письма читателей «Куда зовёшь нас, земляк?», письмо появилось после публикации очерковой повести «Вокруг да около».

Статью начисто отвергли в идеологических официальных кругах, была дана команда критикам в журналах и газетах подвергнуть полному неприятию точки зрения Ф. Абрамова, почти все критикуемые произведения признавались правдивыми, почти все произведения получили Сталинские премии, по ним снимались фильмы, делались инсценировки. «Очернительством» занимается молодой критик – так оценили первое публичное выступление Фёдора Абрамова, который продолжал работать над романом. Л. Крутикова-Абрамова приводит ответ Абрамова на эту огульную критику: «Мой патриотизм отмечен немецкими пулями на моём теле. Только моя правая рука осталась невредимой.

Пулей пробита левая рука, пулями прошиты обе ноги. Так кто же может меня обвинять в антипатриотизме? Кто может меня учить патриотизму? Я свой патриотизм доказал на фронте и в своих писаниях остаюсь верным только правде» (Там же. С. 94).

Художник Фёдор Мельников, знавший о замысле и послушав некоторые страницы рукописи, прочитанные ему Фёдором Абрамовым, приводит предполагаемые названия романа: «Семья Пряслиных», «Мои земляки», «Наши братья», «Большая страда». «В 1955 году, – вспоминал Ф. Мельников, – в письме к Фёдору в Верколу я предложил несколько названий, в том числе «Мои земляки» и «Братья и сёстры». В ответном письме Абрамова, посланном мне в Донбасс, он мне сообщал: «…Друг мой! Какое славное ты написал письмо. Молодчина! Впрочем, зачем хвалить товарища? И всё же мне хочется сказать тебе большое спасибо: ты дал моему детищу имя. «Большая страда», «Невидимая сила» и т. д. – всё это чепуха стандартная, а вот «Мои земляки» – это славно. Да, моя книга будет называться «Мои земляки». Очень умное, оригинальное и лирическое название. Да, люди мои – это именно мои земляки. Не буду больше распространяться, но скажу ещё раз – очень нравится мне имя». 22 августа 1955 года в письме Фёдору Мельникову он сообщил, что закончил последнюю главу романа, но «впереди работы непочатый край»: «Ты думаешь, я рад, что подхожу к финишу? Нет, сегодня я не испытываю никакой радости. Обычный день. К тому же по-прежнему одолевают сомнения, опа сения…»

Фёдор Абрамов отдал роман в журнал «Октябрь» летом 1957 года под псевдонимом Фёдор Верколов, потом показал в журнале «Знамя», но редакция потребовала значительной доработки, от которой Абрамов отказался. С большим упорством и настойчивостью Фёдор Абрамов отстаивал в журнале «Нева» название романа – «Братья и сёстры». И при подготовке книжного издания ему тоже пришлось отстаивать это название: «Всем в Лениздате не нравится название «Братья и сёстры». Просят дать другое. Говорят, отдаёт христианством. В общем, я в смятении… как жаль, что я не застал тебя дома…» – писал он всё тому же Фёдору Мельникову (Там же. С. 87—89).

В романе «Братья и сёстры» (Нева. 1958. № 9) раскрыта главная причина непобедимости советского народа. Патриотизм объединил всех, сблизил, заставил всё личное отбросить и руководствоваться во всех поступках, во всех мыслях и чувствах бескорыстным служением Родине. Даже Степан Андреянович, лелеявший до войны мысль о возврате к единоличности и втайне готовивший пошивни для собственного выезда, отказался от этой мысли, когда понял, что только всем коллективом, всем «миром» можно победить. Он дарит в фонд обороны с такой любовью сделанные пошивни. Все люди следуют его примеру: каждый что мог, то и пожертвовал.

«Братья и сёстры» – сложное и во многих отношениях замечательное произведение – привлекает своей страстностью, глубокой взволнованностью и любовью к простому русскому человеку. В этом романе мы видим подлинно художественное решение важнейшей темы – единства партии и народа. Поистине золотые россыпи человеческих душ обнаруживает Ф. Абрамов в простых тружениках, добрых, умных, сердечных. В романе целая галерея образов людей, индивидуальных по характерам, своеобразных, живущих своей самостоятельной жизнью: Новожилов и Анфиса, Лукашин и Варвара, Марфа и Степан Андреянович, Настя… Не похожие друг на друга, они, однако, живут одной общей мыслью. Все их поступки и чувства определяются одним и тем же общим для всех устремлением: выстоять! Отстоять завоевания Великой России…

В центре внимания Фёдора Абрамова жизнь крестьянина, полная драматизма и острых переживаний. На постепенном нарастании трудностей, в сущности, и построено непрерывное развитие действия в романе, которое начинается в апреле 1942 года и кончается осенью того же года. В эти суровые дни испытаний нужно было преодолеть инерцию мирного времени да ещё и возродить разваленное прежним нерадивым председателем хозяйство и повести решительную борьбу за новый урожай. Когда Лукашин, уполномоченный райкома партии, приехал в Пекашино, он увидел, что в колхозе «творилось чёрт знает что! Сеялки не ремонтированы, плуги, как на слом, свалены в кучу под открытым небом…». Картина запустения и развала в этом колхозе настолько очевидна, что и сам виновник, председатель колхоза Лихачев, признаётся, что «картина эта… ежели говорить критически, табак, а не картина!». Но обстановка военного времени накладывала суровые обязательства, предопределяла новое отношение к труду. Ведь «фронт через каждое сердце» проходил. Не успели пекашинцы отсеяться, а тут кончились семена. И люди из последних сил, отрывая от самих себя, от своих детей, «по горсти, по зерну» несли их на колхозные поля, лишь бы они не пустовали: совесть народная не позволяла в такое время «лес на полях разводить». И хотя «у многосемейных решено было не брать, но мало нашлось таких в Пекашине, которые хоть сколько-нибудь да не оторвали от себя». «Из глотки вынимали да сеяли» – так доставалась победа тружеников в тылу. Поистине невыплаканными слезами и потом была полита пекашинская земля. Но эти героические усилия не пропали даром: хороший созрел урожай.