Чтение онлайн

Необузданна натура атамана… Ведь Разин пришёл к митрополиту только затем, чтобы узнать, почему тот не одобряет иконки, которые создаёт безногий богомаз Алёшка Сокол. Разглядывая иконку, Степан спокоен, ничто не предвещает бури, но, встретив отпор со стороны митрополита, он приходит в ярость. И так всякий раз, когда кто-то смеет перечить ему. А тут ещё митрополит обзывает Разина «анчихристом», растоптавшим Бога. Не раз уже Степану приходилось сталкиваться с религиозными чувствами своих ближайших помощников, не говоря уж о всей массе восставших. Вот почему он только «болезненно сморщился», стараясь подавить в себе неприязненные чувства к митрополиту, он ещё спокоен, сдержан. И, только выйдя из храма, схватил за грудки митрополита: нахлынули на него воспоминания о той ужасной пытке, которой подвергли его любимца Сёмку Резаного. Как может святой отец говорить о милосердии, о добре и вере, о терпении, когда церковь благословляет жестокие пытки и казни, когда призывает к расправе с простым людом только за то, что стало ему невтерпёж гнуть спину перед сильными мира сего.

Слова митрополита, призывающего к добру и терпению, привели атамана в ярость. «Всю Русь на карачки поставили с вашими молитвами… Мужику и голос подать не моги – вы тут как тут, рясы вонючие!» Степан Разин мог бы застрелить митрополита, если бы не трезвый голос Матвея Иванова, упросившего не делать глупости, которая может дорого обойтись разинскому движению, может отпугнуть народ. Степан медленно остывал, но при виде митрополита, спокойно клавшего земные поклоны перед Богородицей, его снова охватило бешенство. С яростью он сорвал икону Божьей Матери, «трахнул её об угол», рванулся к иконостасу и начал его рубить. Не только митрополит, но и Алёшка-богомаз осудили его действия. Страшно стало Алёшке от этих кощунственных ударов сабли…

Разин разбойничает в церкви, беспробудно пьянствует после каждой удачи на своём пути, считается только со своими вздорными порывами, приводящими порой к трагическим последствиям, – всё это Шукшин не сбрасывает со счёта, как это делали до него романисты. Это придаёт историческую достоверность, подлинность. Без таких бурных страстей, без настоящего половодья чувств нет реального Степана Разина. И в этом же одна из причин его трагического конца.

Степан Разин у Василия Шукшина обнажён в проявлении своих чувств, словно ему нечего скрывать в своих мыслях, поступках и действиях.

Он внимательно следит за тем, чтобы справедливо дуванили захваченное добро астраханских бояр. Сам распоряжается заселением голи астраханской в дома побитых начальных людей. Знает атаман сердце человеческое, знает, как и чем увлечь его. Нет в нём той затаённости, которая порождает в сердцах людских недоверие, страх, подозрительность. Ему прощают сумасбродства и дикие выходки, потому что верят в его удачливую звезду, силу и мужество. И сам он прост, открыт, доверчив, щедр и бескорыстен.

И что же произошло? Почему через несколько месяцев его не поддержат даже на Дону?

В «Записках иностранцев о восстании Степана Разина» есть упоминание, которое помогло писателю понять отношение между атаманом и его ближайшими сподвижниками: «Мятежники разделились и не могли решить между собой, кому вверить главное командование. Ибо ежели бы силы мятежников, число которых умножилось до двухсот тысяч человек, соединились и действовали согласно, нелегко было бы государеву войску противостоять им и одолеть их».

На это мало обращали внимания до В. Шукшина. А между тем это обстоятельство предопределило столь быстрое поражение. Все, писавшие о разинском движении, так или иначе воспроизводили образ Василия Уса, присоединившегося к Степану Разину со своим крупным отрядом. Сам долгое время ходивший в атаманах и привыкший повелевать, Василий Ус вынужден был подчиниться авторитету грозного атамана, но только внешне, надеясь снова обрести самостоятельность и полноту власти. Чапыгин и Шукшин серьёзно задумывались над этими проблемами. Легче всего создать впечатление единства и сплочённости между разинскими есаулами, как у Степана Злобина. Но исторические факты говорят о другом: не будь острых противоречий в разинском движении, не так легко и быстро оно было бы разгромлено и смято. Чапыгин, а вслед за ним и Шукшин попытались показать предельно реально исторические лица, участников восстания.

Василий Шукшин по-настоящему влюблён в своего героя. Но эта влюблённость не переходит в любование. Он сжился со своим героем и настолько проник в его характер, помыслы и мечтания, что всё тайное и, казалось бы, недоступное становится явным и зримым. Отсюда и детальность в разработке характера. Но отсюда же возникает и главный недостаток романа – в нём нет исторического колорита, которым насыщен роман Чапыгина, и почти нет острой классовой борьбы, которая подготавливала и питала разинское движение, что составляет наиболее яркие страницы романа Злобина.

В образе Степана Разина В. Шукшин воссоздаёт тип человека эмоционально подвижного, легкоранимого: чужая боль и беда входят в его душу и становятся источником мучительных страданий. И как уж издавна повелось на Руси, страдания эти человек пытается залить вином, забыться в пьяном разгуле. Тем тяжелее становится похмелье, потому что всё пережитое и выстраданное с ещё большей силой и обострённостью входит в его сознание и сердце. Таков и Степан Разин. Если не знать об этой черте характера Степана Разина, то некоторые эпизоды романа могут представить его как разбойника и бандита.

Вот один из них: «Обмывали Самару. Всего было вдоволь – разошлись вовсю. Снова, как и в Астрахани, Степан Разин предаётся этому бездумному и беззаботному гулеванию. Дорвались казачки до воли – вволю есть, вволю пить, вволю гулять». И на фоне этих картин довольства и бездумья пьяный Степан заводит песню, которая своей трагичностью контрастирует с весельем. А тут ещё старуха кликуша ворвалась в казачий круг и стала оплакивать живого и всемогущего атамана, предрекая ему скорую погибель.

Не успела пройти оторопь от её причитаний, как «нанесло ещё одного неурочного». Именно неурочного. Ведь все знали, что когда атаман в хмельном гневе, то лучше ему с плохими вестями не показываться. А «неурочный» этот возвратился от шаха с плохими вестями – двух посланцев Разина шах велел зарубить и бросить собакам, да и самого Степана Разина грозил взять и скормить свиньям. «Неурочный» не успел договорить последнего слова, хлопнул выстрел, и он повалился казакам на руки.

Поверхностное прочтение этого эпизода мало что даёт. В. Шукшин не случайно обращает внимание, что «неурочный» как-то уж больно радостно сообщает атаману о том, что глубоко и остро терзает его. Радость благополучно возвратившегося оттуда, где он только что потерял своих товарищей, настолько не вязалась с этой трагической вестью, что Степан не мог перенести кощунства этой радости и насильственно пресёк её. А когда осознал, что сделал, содрогнулся сердцем. «Дикая боль» надолго поселилась в его глазах. «Господи, господи, господи-и! – стонал Степан. И скрёб землю, и озирался. – Одолел меня дьявол, Ларька. Одолел гад: рукой моей водит. За что казака сгубил?» Сурово молчали есаулы, им тоже было жаль казака. И вдруг вся эта сцена приобретает какой-то неожиданный, чисто «игровой» поворот. Ларька настолько зол на Степана, что, казалось бы, готов срубить ему башку. «И рука бы не дрогнула», – бросает он Степану.

«– Ларька, – как в бреду, с мольбой искренней, торопливо заговорил Степан, – рубни. Милый!.. Пойдём?.. – Он схватил есаула за руку, повлёк за собой. – Пойдём, Фёдор, пойдём тоже. – Он и Фёдора тоже схватил крепко за руку. Он тащил их к берегу, к воде. – Братцы, срубите – и в воду, к чёртовой матери. Никто не узнает. Не могу больше: грех меня замучает. Змей сосать будет – не помру. Срубите! Срубите! Богом молю, срубите!.. Милые мои… помогите. Не могу больше. Тяжело. – Степан у воды упал на колени, вытянул шею. – Подальше оттолкните потом, – посоветовал. – А то прибьёт водой…

Верил он, что ли, что други его верные, любимые его товарищи снесут ему голову? Хотел верить? Или хотел показать, что – верит? Он сам не понимал… душа болела. Очень болела душа. Он правда хотел смерти. Пил много последнее время… Но не вино, нет, не вино изъело душу. Что вино сильному человеку. Он видел, он слышал, знал: дело, которое он взгромоздил на крови, часто невинной, дело – только отвернёшься рушится… Так – на пиру вселенском, в громе славы и труб – сильное, чуткое сердце атамана слышало сбои и смятение. Это тяжело. О, это тяжело чувствовать. Он скрывал боль от других, но от себя не скроешь».