Чтение онлайн

Против всех этих господствующих тенденций выступило пацифистское движение, которое самоорганизовывалось во всем мире и главными /365/ вдохновителями которого были коммунисты. Первые свои шаги это движение сделало в 1948 г.; инициаторами выступили поляки, после некоторого колебания Москва их поддержала[4]. Во Вроцлаве, который еще лежал в руинах, в августе этого года собрались на конгресс в защиту мира представители интеллигенции из различных стран обоих лагерей. Большинство присутствовавших составляли коммунисты, но там были и многие ведущие деятели мировой культуры — антифашисты, чье участие придало конференции особое значение и обеспечило ее успех. Дальнейшее развитие эта инициатива получила следующей весной в Париже, где состоялся Всемирный конгресс сторонников мира. В многочисленных выступлениях звучал призыв «не просить мира у сторонников войны, а ...заставить их принять его»[5]; используя такую формулировку, коммунисты, которые составляли основную массу участников движения, старались провести различие между своими действиями и более традиционными формами «буржуазного пацифизма».

Инициатива, получившая огромный резонанс, была предпринята годом позже (в марте 1950 г.), хотя по своему характеру она была весьма сходной с тем, что делали классические пацифисты: это была начатая в Стокгольме грандиозная всемирная кампания по сбору подписей под воззванием, в котором содержался призыв к запрещению атомного оружия, и любое правительство, первым его применившее, объявлялось «военным преступником». Сбор подписей принял массовый характер. Можно допустить, что организаторы кампании несколько преувеличили количество подписей, поставленных под воззванием в разных частях мира, назвав цифру 500 млн. Но в любом случае это была энергичная реакция общественного мнения на нависшую угрозу ядерной войны. Американское правительство было явно озабочено этими событиями; впоследствии Генри Киссинджер, мало симпатизировавший целям этой кампании, признавал ее значительность[6].

Интуиция не обманула Сталина, когда в ответе на речь Черчилля в Фултоне он говорил, что вовлечь миллионы «простых людей» в новую мировую войну будет нелегким делом; он и позднее настойчиво повторял это свое суждение несколько раз[7]. На первом учредительном заседании Коминформа Жданов и Маленков говорили, используя формулировку, которой суждено было стать знаменитой, что СССР желает «на долгое время» обеспечить «сосуществование двух систем, капитализма и социализма»[8]. Вся советская пропаганда, внутренняя и внешняя, была направлена на утверждение необходимости «сохранения мира». Была ли эта настойчивость, столь досаждавшая американцам, отражением стратегической слабости СССР в сравнении с его новым противником? Возможно. Но она отвечала наиболее глубинным чувствам советского народа и стала новой основой единения страны и ее правительства. Как в свое время нацистская агрессия 1941 г. была для народа СССР своего рода спорадической вспышкой яростной стихии, сродни природному бедствию, /366/ так и «холодая война» в глазах советских людей, каковы бы ни были объяснения причин событий, исходившие от руководителей страны, имела аналогичный характер иррационального катаклизма, которому трудно найти объяснение. Любые жертвы были принесены ради того, чтобы не допустить новой войны. Обычно граждане СССР, кто бы они ни были и к кому бы они ни обращались, говорили: «Все, что угодно, лишь бы не было войны»[9]. Эта коллективная психология была далеко не второстепенным компонентом той постоянной твердой поддержки, которую страна оказывала своему правительству, была она также и важной причиной устойчивости сталинского мифа.

Среди «борцов за мир» были СССР и коммунистические партии, входившие в Коминформ. Суслов намеренно подчеркивал это в своем выступлении на третьем, и последнем совещании Информационного бюро[10]. Как и в аналогичных событиях 30-х гг., отпечаток действий именно коммунистических партий был слишком явным[11]. Это ограничивало эффективность различных инициатив, которые часто не оказывали воздействия на людей вне круга явно сочувствующих движению или его прямых участников, в то время как пацифистские настроения в общественном мнении были распространены значительно шире. Все же в эти годы прямой конфронтации движение за мир являлось той сферой, в которой коммунисты продолжали поддерживать отношения с политическими течениями другой ориентации: в этой области их международная деятельность большей степени напоминала политику союзов прошлой антифашистской борьбы. Это было именно то, чем Коминформ не являлся: подлинная международная организация, она не ограничивала своей деятельности, кроме всего прочего, только европейскими странами. В его рамках коммунисты работали вместе с представителями пробуждающихся континентов — Азии, Африки, Латинской Америки.

Даже эти основные черты движения показывают его очевидную противоположность многим другим аспектам внутренней и внешней сталинской политики. На первой встрече его участников во Вроцлаве советский представитель Фадеев все же произнес речь, пропитанную типичным духом и мотивами «ждановщины»[12]. Для выступления на конгрессе в Париже Эренбург выбрал противоположный подход: он подготовил текст, где содержалось изложение его гуманистической концепции, которую могли разделить все те, к кому он собирался обратиться. Но эта речь оказалась настолько спорной, что когда он попытался получить ее одобрение в СССР, то цензоры ни за что не хотели дать согласие на его выступление с этим заявлением; изумление вызвал тот факт, что выступить ему разрешил сам Сталин, найдя его речь прекрасной для той аудитории[13]. Взяв на себя роль борцов за мир, коммунисты Востока и Запада должны были искать сотрудничества со всеми течениями пацифистов, но им мешала необходимость подвергать остракизму югославов, отлученных даже от этой совместной работы; препятствием являлась /367/ и необходимость в обязательном порядке присоединяться к указаниям Коминформа и поддерживать те или иные инициативы советской дипломатии.

Основным театром действий «холодной войны» с самого начала стала Европа. Однако в период 1948–1949 гг. арена столкновения расширилась, возник совершенно новый фактор, который быстро изменил все соотношение сил в мире: это была победа китайских коммунистов в гражданской войне, которую они вели более 20 лет с Гоминьданом Чан Кайши. Советская политика не могла не испытать глубокого воздействия со стороны этих событий.

Отношения сталинского СССР с китайскими коммунистами во второй половине 40-х гг. представляют собой важную страницу истории, однако знания наши по этому вопросу остаются недостаточными. Значительная часть событий скрыта от нас дымовой завесой последующей полемики между двумя странами. Это не может заставить нас отказаться от освещения того, что к настоящему времени удалось установить.

В конце второй мировой войны доминирующим фактором положения на азиатском Дальнем Востоке было массированное присутствие Соединенных Штатов. Оно было предопределено той решающей ролью, какую играла эта держава в войне на Тихом океане и в разгроме Японии. Все — Советский Союз, китайцы, англичане и другие европейцы, — имеющие колониальные интересы в Азии, должны были отдавать себе в этом отчет. Не было это секретом и для Мао и Чана, вождей противоборствующих в Китае сил, которые продолжали враждовать даже тогда, когда они выступали против общего врага, ведя борьбу с японскими агрессорами[14]. Американцы, несмотря на свою поддержку Чан Кайши, стремились включить коммунистов в одну общую коалицию с их противником, где они были бы обязаны принять на себя роль меньшинства. В этом направлении развивалась и советская политика. СССР сознавал, что он не в состоянии играть в этом районе мира первую партию.

Нам известно, что Сталин говорил это американцам в ходе переговоров в годы войны. Он признавал, что среди великих держан лишь одна имеет достаточно возможностей получить преобладающий вес в Китае, и это — Соединенные Штаты. Только они в состоянии также оказать этой стране необходимую экономическую и техническую помощь. Сталин считал, что гражданская война должна завершиться созданием нового Китая. Он полагал, что среди всех лидеров борьбы только Чан сохранит способность разрешить эти задачи, поскольку он обладает самыми большими силами. Сталин плохо знал руководителей коммунистов, контакты с которыми в те времена были ограничены. Но, по его мнению, никто из них не был способен реализовать подобное предприятие. Поэтому он поддерживал /368/ намерение возродить коалиционное правительство. При этом Сталин предпочитал, чтобы занимались этим делом американцы. Когда его спросили, не хотел ли бы он участвовать в посреднической миссии, он ответил: «Нет», так как, по его словам, нет уверенности, что китайские коммунисты примут те или иные его возможные предложения, и это может поставить его в ложное положение. Сталин полагал, что взаимная ненависть и недоверие между Чаном и Мао являются основным препятствием к соглашению. Что же касается борьбы, во главе которой находились коммунисты, то, по его мнению, она не имела ни социалистической, ни советской направленности. Это было скорее всего демократическое движение радикального типа (для Сталина это было равнозначно понятию «крестьянское движение»); Чан рассматривался как его противник[15]. В другом разговоре Молотов высказался еще более грубо: борьба эта, по его мнению, представляла собой прежде всего восстание голодных, обнищавших масс, она может постепенно стихнуть, если в какой-то момент произойдет улучшение условий их жизни[16].

Мы не можем исключить того, что в этих утверждениях была большая доза дипломатических уловок. Но и при этой оговорке все это, как представляется, показывает, пусть и приблизительно, каково было превалирующее отношение высших советских руководителей к событиям в Китае. Контакты с Яньанью, столицей Мао, действительно были довольно слабыми на протяжении всех лет войны. Кампания за укрепление автономии от Москвы в области идеологии и политики, которая велась в эти самые годы в компартии Китая, встречала наибольшее сопротивление со стороны Ван Мина. Он был тем руководителем партии, которого лучше всего знали в СССР и в кругах Коминтерна[17]. Если хоть какая-то часть дневника человека, который был в период войны представителем Интернационала в Яньани, соответствует его подлинным докладам в Москву (а этот дневник был опубликован в препарированном и переработанном виде в недавнее время), то чему удивляться, что Сталин и его сотрудники питали весьма мало иллюзий в отношении Мао и его политической ориентации; в изданном документе есть страницы, несущие отпечаток подозрительности и прямо-таки враждебности. Там прямо говорится о вполне определенном «недоверии» Москвы в отношении Мао[18].

Установлено твердо, что Сталин в августе 1945 г., примерно в то самое время, когда СССР заключил договор с националистическим Китаем, советовал китайским коммунистам найти возможность для компромисса с Чан Кайши. Этот совет был дан в Москве китайским руководителям Лю Шаоци и Гао Гану; возможно, аналогичное мнение было доведено до китайских деятелей и ранее. По этому поводу все источники совершенно единодушны. Это признавал в свое время и Сталин; кроме того, советская печать именно в таком духе высказывалась в тот период[19]. Мао вспоминал об этом через несколько лет, утверждая полемически, что «Сталин был против нашей /369/ революции и против того, чтобы мы брали власть»[20]. Все это признается даже советскими историками, которые, однако, трактуют это пожелание исходя из неравенства сил и сохранявшегося преимущества Чан Кайши, как мудрый совет Сталина, как оправданное политическое отступление временного тактического характера. Оно было-де необходимо коммунистам для укрепления своих позиций, завоеванных в период антияпонской войны[21].

Сталин, однако, этим не ограничился. Он завязал с китайскими коммунистами крепкие связи и тайно их поддерживал. Войдя в Маньчжурию, советские войска и их командование наладили тесное сотрудничество с армией Мао и передали ему занятые ими территории для превращения их в освобожденные районы еще до вывода Советской Армии весной 1946 г. До этого момента здесь, в областях, где наиболее твердым и продолжительным было господство японцев, ни коммунисты, ни националисты из Гоминьдана не имели серьезных позиций. Как те, так и другие просили СССР, хотя и по противоположным мотивам, по возможности не спешить с выводом войск[22].