Чтение онлайн

В деле организации социалистического лагеря Сталин, следовательно, решительно отказался от «широты взглядов», которую его собственные действия в конце войны, казалось, предвещали. В то время он объяснял американцам, что «советизация» Польши невозможна, поскольку условия страны совершенно отличны от советских и польские коммунисты «настроены против советской системы ввиду того, что их народ не желает коллективизма и других форм (этой системы)»[66]. Место этих идей заняло стремление насадить внутри блока союзных стран «монолитность», какую он считал необходимой и возможной в советском обществе. Кроме того, одно являлось следствием другого. Сохранение и ужесточение политики обеспечения монолитности внутри потребовали того же и во внешней сфере. Не допуская никакой политической диалектики в СССР, он не мог терпеть ее и в государствах, которые тяготели к его стране. Страх перед переносом идей между народами социалистического лагеря привел к блокированию передвижения людей между государствами, которое, казалось, должно было сделать возможным общность установок и политических позиций: границы оставались герметично закрытыми, исключения делались только для передвижения редких официальных миссий. /360/

Советская гегемония, однако, сталкивалась со многими затруднениями. Ее официально прокламировали, используя обязательную формулу, в которой «социалистический лагерь» не упоминался без добавления «во главе с СССР». Но в самой чрезвычайной суровости этой системы и заключалась ее основная слабость. Коминформ, который стоял у самых ее истоков, вскоре оказался в состоянии глубокого политического кризиса. Он не сумел стать такой международной организацией, каким был, пусть и с оговорками и в определенных пределах, Коминтерн. Осуждение Тито стало его последней серьезной инициативой. На том же заседании в Бухаресте, где были изгнаны югославские руководители, был сделан намек на возможное привлечение других партий; позднее ничего в этом направлении сделано не было.

Массированное пропагандистское наступление против Тито не дало результата, поскольку в югославской партии не происходило заметного изменения позиций. Чем меньше от этого наступления было пользы, тем более злобным оно становилось. Как это уже произошло в свое время с Троцким, югославских руководителей объявляли не политической группировкой, а «бандой шпионов и убийц». Такая формулировка была официально принята на третьем совещании Информационного бюро, которое было проведено в Венгрии 16-18 ноября 1949 г.; там утверждали также, что югославская партия, ставшая добычей тех же «бандитов», будет основана заново[67]. Маленькие группы эмигрантов, враждебные Тито, были сформированы за рубежом, в СССР и в странах народной демократии. Они были созданы искусственно на базе явно антинациональной платформы и не обладали каким-либо политическим весом. Небольшие их формирования, проникавшие внутрь страны, были разоружены, деятельность их была пресечена югославской полицией без большого труда. Не сбылось также пророчество Коминформа, что Югославия, оказавшись в изоляции, перейдет во вражеский лагерь, вернувшись к капитализму[68]: хотя эта страна и была вынуждена вступить в тесные связи с Западом, она сохранила свою социалистическую ориентацию и смогла проводить самостоятельную внешнюю политику. Именно СССР после судебного процесса над Райком денонсировал в одностороннем порядке договор о дружбе с Белградом, разорвал все иные соглашения между странами[69]. Незамедлительно это было сделано и правительствами народных демократий; эти действия бросили тень недоверия на саму способность советского блока твердо держать слово и выполнять свои международные обязательства; при этом они не дали никаких заметных результатов, поскольку и военное давление на границах в сочетании с экономическими мерами не заставили югославов свернуть с их пути.

Прогрессирующий паралич Коминформа нашел подтверждение и в изменении его статуса. Осуждение Тито уже было нарушением исходного /361/ соглашения о создании этой организации, в соответствии с которым координация политики отдельных партий осуществляется на добровольной основе. Утвердился с самого начала новый принцип, который стал безоговорочным и «неоспоримым» правилом, хотя он не был зафиксирован ни в одном документе: любая партия «обязана отчитываться перед Бюро» и имеет «право критиковать другие партии»[70]. Теперь же именно этот принцип был отвергнут югославами, хотя они сами использовали методы, из него вытекающие, но время первого совещания, как им на это и указывалось в ходе полемики (действительно, многочисленные критические выступления югославов в адрес других партий, которые они делали не только на заседании Коминформа, породили в рядах их оппонентов раздражение, которое облегчило принятие решения об их осуждении). На совещании в Бухаресте было решено, что организация должна выработать устав, создать постоянные органы руководства и международный аппарат. Устав был подготовлен к следующему совещанию, состоявшемуся в ноябре 1949 г. в Венгрии. В нем утверждалось право на критику и обязательность самокритики для каждой партии. Предлагалось создание двух органов Коминформа: Бюро, призванного проводить встречи по крайней мере один раз в год, и Секретариата, который должен собираться один раз в 3–4 месяца. Но этот документ никогда не был ни принят, ни применен[71].

Совещание в ноябре 1949 г. было безрезультатным; оно стало в действительности последним совещанием Коминформа. На нем не было сказано ничего нового, если не считать злополучного определения Тито и его товарищей как «шпионов» и «убийц». Наряду с югославским вопросом, по которому с докладом выступил румын Георгиу-Деж, совещание заслушало также доклад советского деятеля Суслова о «борьбе за мир», выступление Пальмиро Тольятти по поводу «единого фронта», посвященное отношениям с социал-демократами: ни речи, ни резолюции, выработанные на их основе, не добавили ничего нового к тому, что уже сообщалось об этом пропагандой[72].

После этого совещания Секретариат Коминформа собрался еще однажды в Будапеште в апреле 1950 г. для обмена информацией о выполнении решений, принятых в ноябре 1949 г., но никаких резолюций не принималось[73]. Одна встреча на среднем уровне руководства состоялась в конце того же года в Софии; там обсуждалась работа ежедневных печатных органов отдельных партий. На этой встрече молодой директор газеты «Унита» Инграо, несмотря на то, что он подвергался критике, защищал право осуществлять редактирование своего издания в соответствии с требованиями, которые диктуются реальной обстановкой работы[74].

Каких-либо других совещаний в рамках Коминформа не проводилось[75].

Коминформ, узкая организация, включающая лишь европейские компартии, в период своего существования не дал ничего, что способствовало /362/ бы прогрессу коммунистического движения на континенте[IV].

Партии, действующие за пределами советского блока, укрепили свои сильные позиции: среди них были итальянцы, французы, финны. Но добились они этого, разумеется, не благодаря Коминформу, а в силу своей способности к самостоятельной выработке решений и политической линии, несмотря на существование Коминформа, способности давать ответ на вопросы, волнующие народные массы своих стран. В остальных частях Западной Европы коммунистические партии превратились в мелкие группы пропагандистов, имеющие незначительное влияние. Трансформированный в Бухаресте Коминформ после разрыва с югославами ограничивался публикацией своей газеты, которая была на практике не более чем бюллетенем, не имеющим реального политического значения.

Помимо провала антиюгославского наступления, два других феномена определили глубокий кризис организации: развитие движения за мир и революция в Китае. Они имели важное значение для всего мирового коммунистического движения. Но оба эти явления родились вне Коминформа и его схем. /363/

1. Дж. Боффа. Указ. соч., т. 1.

2. PPDPDP, 10 novembre е 15 decembre 1947.

3. Ibid.: см. речи Гомулки, Карделя, Червенкова и Реваи.

4. M. Gilas. Op. cit., p. 138–139, 148–149.

5. Об этих сомнениях и колебаниях Сталина см. M. Gilas. Op. cit., p. 182–183.

6. L. Marcou. Op. cit., p. 203. Аналогичное впечатление осторожности оставили в тот же самый период Сталин и Молотов и у итальянского гостя: Giorgio Восса. Palmiro Togliatti. Bari, 1973, p. 502.

7. S. Clissold. Op. cit., p. 42–44; V. Dedijer. Op. cit., p. 239–245, 251–263; J. Broz Tito. Autogestione e socialismo, p. 90 (здесь содержится авторитетное подтверждение того тезиса, что не прошлые рассуждения послужили определяющей причиной конфликта).

8. M. Gilas. Op. cit., p. 145–147.

9. Scanteja, 21 janvier 1948; Правда, 23 января 1948 г. Два этих текста имеют между собой незначительные расхождения; первый является более полным, чем второй.

10. Victor E. Meier. La rinascita del nazionalismo nei Balcani. Bologna, 1968, p. 141 – 143; L. Marcou. Op. cit., p. 181 – 183.

11. V. Dedijer. Op. cit., p. 275–276.

12. О реакции удивления венгерского деятеля Ракоши см. L. Marcou. Op. cit., p. 186. То, что советская сторона не была в курсе событий, подтверждается последующей реакцией Сталина.

13. Правда, 28 января 1948 г.

14. По этому поводу мы имеем два рассказа, совпадающих в своих основных чертах, оба из югославских источников: V. Dedijer. Op. cit., p. 287–294; M. Gilas. Op. cit., p. 178–189.

15. Jean Merot. Dimitrov, un revolutionnaire de notre temps. Paris, 1972, p. 220; V. Dedijer. Op. cit., p. 294–295; M. Gilas. Op. cit., p. 191.

16. V. Dedijer. Op. cit., p. 297–300.

17. S. Clissold. Op. cit., p. 51–52, 169–170. В этой работе собраны все документы, касающиеся советско-югославского конфликта. Письма Тито содержатся также в книге: Mosca – Belgrado. I documenti della controversia. 1948–1958. Milano, 1962, p. 3–5. В этой последней публикации собраны лишь отрывки из текстов, переведенные довольно приблизительно. Поэтому мы продолжаем ссылаться на работу Клиссолда.