Чтение онлайн

Доклад стал объектом критики и за рубежом. Документ, рассказавший о страшных событиях прошлого, не проанализировал их причины и не указал выхода. Он не мог быть руководством к действию ни в своей стране, ни где-либо в мире, так как опроверг весь исторический опыт, накопленный с таким трудом, и не дал конструктивной программы. Сталинское правление последнего периода ввергло страну в такой кризис, что при всей болезненности этой процедуры во второй половине 50-х гг. назрела необходимость пересмотреть сталинское прошлое страны и осознать стоявшие за ним глубокие исторические процессы. Однако, если отвлечься от обусловивших ее личных обстоятельств, эта хирургическая операция над прошлым оказалась бесполезной из-за длительного застоя советской исторической, философской и юридической мысли в сталинские годы, застоя, о котором сожалел XX съезд. Хрущев осудил только Сталина и тот СССР, который оставил после себя Сталин.

Первые, хотя и слабые коллективные попытки глубже осмыслить этот процесс были сделаны в 1956 г. Историки, живо откликнувшись на призыв, попытались по-новому подойти к ряду долго замалчивавшихся или искажавшихся проблем пред- и послереволюционного прошлого. Их рупором стал журнал «Вопросы истории»[40]. В нескольких неравноценных литературных работах в свою очередь были сделаны /443/ попытки по-новому исследовать советское общество. Их приветили в ежемесячном журнале «Новый мир»[41]. Хрущев стал политической опорой этих течений среди интеллигенции. Своими действиями он завоевал огромную популярность в тех слоях общества, которые задыхались в удушающей атмосфере прошлого. Однако у Хрущева не было ни образования, ни вдохновения, чтобы возглавить подлинное движение в области культуры.

Вместе с тем эти первые попытки встречали сильное противодействие прежде всего со стороны ревнителей официальной идеологии, которая, несмотря на возврат к Ленину и хрущевский реквизит, оставалась в сущности сталинской. Их контрнаступление проявилось прежде всего в полемических ответах в печати. Такая дискуссия могла бы быть полезной, если бы все могли высказаться. Однако этого не произошло. Едва лишь ситуация после XX съезда осложнилась, эти первые дискуссии были запрещены властями, которые использовали административный аппарат партии и строго предупредили тех, кто провоцировал исторические и социологические дебаты[42].

Положение самого Хрущева как главы Секретариата ЦК партии осенью 1956 г. оказалось под угрозой. Реакция за рубежом на XX съезд привела к драматическим событиям в Польше и Венгрии (мы к ним вернемся), которые вызвали соответствующий резонанс в Москве. В Президиуме ЦК, состав которого не изменился после съезда, оформились две противоборствующие группы: Хрущев и Микоян, с одной стороны, Молотов, Ворошилов, Каганович и Маленков — с другой, а между ними — группа колеблющихся. Как за рубежом, так и в Москве Первого секретаря упрекали за его речь. Успех собственной аграрной политики спас его, но лишь на время.

После разочарования 1955 г. целинные земли дали в 1956 г. блестящий урожай, превысивший все ожидания. Производство зерна, которое в последние сталинские годы достигало 80 млн. т, возросло до 125 млн. т. Везде урожай был неплох. Однако этот замечательный успех был в основном достижением новых районов, где средняя урожайность превысила 11 ц. с га. Главное преимущество этого урожая заключалось в том, что он был собран в государственных хозяйствах и мог быть по большей части предназначен для заготовок. Государство смогло удвоить их, не усиливая давления на крестьян[43]. Сообщая об этих хороших новостях, Хрущев превратил их в свой триумф. Казалось, что самая сложная проблема страны может быть решена. Продовольственное снабжение в городах заметно улучшилось. Позже стало ясно, что без этих ободряющих новостей Первый секретарь в конце 1956 г. потерял бы свое место[44].

Несмотря на рост своей популярности в деревне, Хрущев в эти месяцы перешел к обороне. В некоторых публичных заявлениях ему пришлось переиначить большую часть «секретного доклада». На одном из приемов в китайском посольстве (и это особенно важно для нашего анализа) он уверял, что термин «сталинизм» неотделим от «марксизма-ленинизма». Именно Сталин сделал «серьезные ошибки», /444/ но он сделал их, сказал Хрущев, глубоко веря, что защищает революционные завоевания социализма: «Дай бог, чтобы каждый коммунист умел так бороться, как боролся Сталин». Как показали последующие события, это был вынужденный тактический отход. Однако волей-неволей Хрущеву пришлось это сделать. В одном из своих интервью он даже объявил текст своего доклада, опубликованный на Западе, фальшивкой американских спецслужб[45].

В первой половине 1957 г. соотношение сил в Президиуме ЦК складывалось не в пользу Первого секретаря. Его противники окрепли, число их возросло. В условиях коллегиального руководства отношения резко ухудшились. Началась острая политическая борьба с неопределенным исходом[46].

Вопрос о реорганизации промышленности, которую горячо поддерживал Хрущев, объединил большинство против него. Реформа, к которой мы еще вернемся, предусматривала роспуск отраслевых министерств и группирование предприятий не по производственному (как это было с 1932 г.), а по географическому признаку под местным руководством. Хотя этот проект представлял собой попытку избежать трудностей, проявившихся в последние годы в функционировании колоссального советского промышленного аппарата, он встретил противодействие части политических и технических руководителей, которые долгое время возглавляли отдельные отрасли, например металлургию[47]. Молотов противился реформе открыто, как и почти всем проектам, предложенным Хрущевым. На этот раз к постоянной критике оппозиционеров присоединились Первухин, один из виднейших руководителей советской экономики, и Булганин, высказывавшийся особенно резко[48]. Поддержка Председателя Совета Министров заметно ободрила оппозицию. Правда, она не привела к открытой борьбе даже из-за промышленной реорганизации. Несмотря на противоречия и несовпадение интересов, проект в феврале 1957 г. прошел первое испытание в ЦК, затем было проведено впервые обсуждение в печати и по всей стране. Наконец он был одобрен Верховным Советом, но в нем не были отражены критические замечания, высказанные в ходе обсуждения[49]. Оппозиция решила добиваться смещения Хрущева, не вынося своих острых разногласий за пределы Президиума ЦК, как это всегда делалось после смерти Сталина.

Старых и новых оппозиционеров собирал у себя Булганин, который был недоволен тем, что Первый секретарь часто оттирал его. Булганин и возглавил руководство антихрущевским наступлением[50]. Поводом послужила речь Хрущева в Ленинграде. Ободренный успехами в сельском хозяйстве, он по своей инициативе выдвинул нереальную идею обогнать США за три-четыре года по производству мяса, молока и масла на душу населения (мяса, по подсчетам /445/ Хрущева, в США производилось в три раза больше)[51]. Удобный случай для последних соглашений оппозиции представился в первой половине июня, когда Хрущев во время визита в Финляндию оказался на несколько дней далеко от Москвы. После возвращения он попал на заседание Президиума ЦК, созванного без его ведома и намеренного не просто отвергнуть тот или иной его проект, а добиться его отставки (ему предлагалось занять пост министра сельского хозяйства).

Большинство членов Президиума ЦК — Булганин, Ворошилов, Молотов, Маленков, Каганович, Первухин и Сабуров — были против Хрущева. На его сторону встали Микоян, Суслов и Кириченко. Решение должно было быть одобрено Центральным Комитетом, органом, который избирал секретарей ЦК. Однако большинство рассчитывало, как в случае с Маленковым, потребовать просто утверждения уже принятого и не вызвавшего разногласий решения. Хрущев понял, что в новой политической ситуации он может не соблюдать правил игры и потребовать обращения непосредственно к ЦК[52]. Начавшееся 18 июня заседание Президиума ЦК длилось более трех дней, прежде чем присутствующим было разрешено покинуть Кремль. Оппозиция не заручилась поддержкой ни среди кандидатов в члены Президиума ЦК (число которых возросло после XX съезда, в частности за счет маршала Жукова), ни Секретариата, где их единственным сторонником оказался бывший главный редактор «Правды» экономист Шепилов, сменивший в 1956 г. Молотова на посту министра иностранных дел.

Несмотря на принятые меры по изоляции Хрущева, некоторые члены ЦК узнали о происходящем. Находившиеся в Москве и срочно прибывшие из Ленинграда (всего 21 человек) направились в Кремль 19 июня, чтобы потребовать отчета о происходящем и немедленного созыва Пленума. Сначала большинство членов Президиума ЦК не захотело принять их. На встречу с ними был отправлен Ворошилов. Однако Хрущев еще раз заявил, что не отказывается от своего права выступить. В конце концов была назначена делегация обеих фракций на паритетных началах: с одной стороны, Ворошилов и Булганин, с другой — Хрущев и Микоян. Встреча оказалась бурной и скомпрометировала замыслы большинства[53]. Другие члены ЦК прибыли в Москву на реактивных самолетах, предоставленных военными. За несколько часов их собралось больше сотни, более трети, необходимой по Уставу, чтобы потребовать созыва чрезвычайного Пленума[54].

Уже на первом заседании Пленума ЦК, 22 июня, ситуация изменилась. Хрущев смог предпринять наступление. Из того немногого, что нам известно, следует, что оппозиционеров упрекали за участие в сталинских репрессиях. Увидев грозящую опасность, колеблющиеся члены Президиума поспешили сменить лагерь. Появились предложения исключить из партии представителей антихрущевского течения[55], потом раскаялись и сами оппозиционеры.

В заключение Молотов, Маленков, Каганович и незадачливый /446/ Шепилов были сняты со всех постов и удалены из всех руководящих органов. Их обвинили в создании «антипартийной группы» и фракционной деятельности, в том, что они составили «сговор» с целью отменить не только решения XX съезда, но и основные нововведения послесталинских лет. Стране сообщили, что эта четверка — консервативные пленники прошлого, что они решили восстановить незаконные методы и гнетущую атмосферу страха. Чтобы оправдать дисциплинарные меры, вспомнили резолюцию о фракциях, которая была принята в 1921 г., привела к усилению Сталина и сохранялась в уставах партии. Сами обвиненные, за исключением воздержавшегося Молотова, одобрили свое осуждение[56]. Сохранялась видимость монолитности. Документ был опубликован, когда основные партийные организации уже были проинформированы о случившемся.