Чтение онлайн

Москва приветствовала большие изменения, происходившие в мире. 27 июля 1953 г. было подписано перемирие в Корее. Вьетнам достиг в это время важных военных успехов. В Индии, Бирме, Индонезии и Пакистане возникли непрочные, нищие, но тем не менее независимые государства. Революции, которые в конце предыдущего десятилетия привели к краху старой колониальной системы, распространились на Африку и Средний Восток. В Египте была устранена продажная монархия, удобная для англичан. В Иране правительство Моссадыка национализировало нефтедобычу. Тунис, Алжир, Марокко требовали независимости от Франции, причем в Алжире вооруженное восстание обострило борьбу. Даже в Латинской Америке маленькая Гватемала образовала левое правительство, которое в 1954 г. Вашингтону пришлось уничтожить силой.

Молодые государства боялись, что окажутся втянутыми в конфликты /420/ между великими державами. Для укрепления собственного положения они стремились завязать многочисленные международные контакты. Весной 1954 г. Китай, Индия и Бирма достигли политического соглашения. Это было началом процесса, который год спустя привел к известной Бандунгской конференции в Индонезии: 29 стран, включая и Китай, встретились и наметили основные принципы самостоятельной политики. Так в мире родилась третья сила, не примыкающая к уже существующим блокам, антиколониальная по содержанию, которая сначала получила название «нейтралистской», затем проводившей политику «неприсоединения», так как она не примыкала ни к одному из участников «холодной войны».

Первые шаги в направлении разрядки были сделаны Москвой сразу же после смерти Сталина. 25 апреля 1953 г. новое правительство воспользовалось случаем — речью американского президента Эйзенхауэра, чтобы ответить необычной по форме программной декларацией в виде редакционной статьи на всю первую полосу в «Правде» и «Известиях». Смысл статьи состоял в заверении, что можно решить все нерешённые проблемы путем серьезных переговоров как в рамках ООН, так и напрямую: СССР был «со своей стороны готов к этому». Статья спорила с американцами, но спокойно и аргументировано, без тех выпадов общего порядка, которые были так часты в полемике предыдущих лет. Кроме того, ее авторы умели оценить разницу между тоном Эйзенхауэра и более агрессивными речами госсекретаря Джона Ф. Даллеса[4]. Более гибкой дипломатии требовал и Маленков в речи на заседании Верховного Совета в августе. Он отказался предъявить требования Турции и Ираку, отдал дань уважения правительству Индии и, наконец, провозгласил то, что должно было стать постоянным мотивом советской внешней политики: «Мы — за мирное сосуществование»[5].

Международными отношениями нового правительства занимались Маленков и Молотов. Наиболее новаторские заявления делал Маленков в соответствии со своей программой расширения внутреннего потребления. Все руководители, которые знали об уязвимости страны, были, как и Сталин, озабочены тем, чтобы не показать партнерам своего бессилия[6]. По разным причинам стремление к новым переговорам с Советским Союзом пробивало себе дорогу и в странах Западной Европы, где проявлялись первые признаки усталости от «холодной войны»; но вмешался старый Черчилль, который снова ненадолго стал главой английского правительства[7]. Запад надеялся получить у СССР односторонние уступки в обмен на разрядку. У Москвы были другие намерения: возобновление переговоров рассматривалось как новая передышка для внутренней и внешней политики СССР. Переплетение противоречивых интересов вызвало возобновление дипломатической активности. Результатом явилась встреча в Берлине в начале 1954 г. четырех министров иностранных дел: Франции, Англии, США и СССР, — первая после пятилетнего перерыва.

Берлинская конференция не привела ни к каким соглашениям по /421/ основным обсуждавшимся темам — европейским. Она стала прологом второй встречи, поддержанной советской стороной, по азиатским проблемам. В этой встрече должен был участвовать Китай. Она открылась в Женеве в конце апреля 1954 г. Безрезультатно обсуждалось воссоединение Кореи, но для Индокитая встреча была более успешной. 7 мая, после долгой осады, вьетнамцы захватили крепость Дьенбьенфу, вызвав кризис французской военной машины на Севере Вьетнама. Американцы намеревались вмешаться в войну, но было поздно[8]. В Париже правительство пало и было заменено новым, которое решило заключить мир. 21 июля 1954 г. в Женеве было заключено соглашение. Лаос и Камбоджа стали независимыми. Вьетнам был временно разделен на две части вдоль линии, совпадающей с 17-й параллелью: на Севере — революционное правительство Хо Ши Мина, на Юге — правительство, угодное французам и американцам. Через два года страна должна была объединиться в единое государство в результате свободных выборов.

Это был первый успех новой политики Москвы. Героем дня в Женеве стал Китай, союзник СССР. Советские представители по этой причине играли там важную роль. Будучи сопредседателями совещания с англичанами и посредниками в наиболее трудные моменты, советские представители совместно с английскими стали гарантами соглашений. Противниками соглашения остались только американцы: они осудили конференцию как «катастрофу» и начали выполнение своих военных обязательств в Индокитае[9], что сделало затем невозможным намечаемое объединение Вьетнама и открыло дорогу злосчастной войне, в которую они оказались втянутыми спустя десятилетие. В тот момент они активизировали свою антикитайскую политику, заключив соглашение с Чан Кайши на Формозе и угрожая нападением на КНР, если он попробует захватить прибрежные острова, оставшиеся в руках Гоминьдана.

В эту эпоху Китай и Индия положили в основу своих отношений «пять принципов»: взаимное уважение суверенитета и территориальной целостности, ненападение, невмешательство во внутренние дела, равенство и взаимная выгода, мирное сосуществование[10]. Так советская идея сосуществования между различными режимами нашла новое выражение и более точные дипломатические формулировки.

В то время как развивалась ситуация в Азии, в Европе оставалась замороженной немецкая проблема. В этом проявлялась замедленная эволюция советского мышления. Часто говорили, что перед своим арестом Берия требовал отказаться от идеи создания Германской Демократической Республики[11]. Это заявление напоминало одно из многих обвинений, выдвинутых в спешке, чтобы объяснить его устранение. Это, однако, не означает, что проблема Германии не обсуждалась советскими руководителями. Политика Сталина всегда оставалась /422/ двусмысленной в самой своей основе. С тех пор как во время войны он отказался от идеи раздела, его никогда не оставляла мысль о единой Германии. Образование демократической республики было для него уловкой. Вместе с оккупацией части Австрии она была его наиболее ценным козырем для решения всей проблемы, то есть в первую очередь контроля и разоружения Германии. Наиболее конкретное предложение он сформулировал в 1952 г., когда проекты перевооружения Западной Германии были уточнены в связи с образованием Европейского оборонительного сообщества. Москва предложила объединить страну путем свободных выборов под четырехсторонним контролем, вывести все оккупационные войска и даже упразднить Германскую Демократическую Республику в обмен на гарантию, что единая Германия не будет входить ни в одну военную коалицию[12].

Много раз задавался вопрос, был ли Сталин искренен[13]. На этот вопрос никто не может ответить, потому что собеседники Сталина, боясь, что не удастся внедрить западных немцев в их союз, даже не попытались проверить эти намерения на ответственных переговорах. Действительно, Сталин не был склонен к легкомыслию. Однако нейтрализация объединенной Германии должна была казаться ему разумной ценой, потому что отвечала его представлениям о будущем немецкой нации. Он считал, что ее можно будет восстановить и противопоставить соперничающим силам Запада, что определенно заставит ее искать союза с СССР[14]. Ликвидация ГДР в обмен на достаточную политическую компенсацию не была идеей именно Берии, даже если Берия ее активно поддерживал: она уже была заложена в сталинской дипломатии.

Преемники Сталина постепенно стали ориентироваться на другой путь — стабилизацию европейского положения по старому проекту разделенной Германии. Этот выбор был сделан не вдруг. К нему было трудно прийти прежде всего из-за неустойчивости международного соотношения сил. От решения немецкого вопроса зависело европейское равновесие в том смысле, что переход единой Германии на ту или другую сторону в «холодной войне» радикально изменил бы политические результаты второй мировой войны. Новые советские руководители, как и Сталин, были прежде всего озабочены тем, чтобы не допустить перевооружения Федеративной Республики Германии. Было бы понятно, если бы они стремились только ослабить своих противников. Страх перед Германией, способной предпринять реванш на Восток, возвращая сначала свои восточные районы, а потом и земли, уступленные Польше и СССР, не оставлял советских руководителей, напоминая о кошмарах недавней войны[15].

Москва все еще питала надежду, что согласием на объединение Германии сумеет добиться ее нейтралитета. Однако уже в Берлине в январе 1954 г. Молотов сделал это с большей, чем Сталин, осмотрительностью: он потребовал, в сущности, нейтрализации обоих немецких государств, оставив объединение лишь на отдаленную перспективу[16]. /423/ Он натолкнулся на другое препятствие: западные собеседники требовали единой, свободной и союзной с ними Германии. Соглашение об ЕОС было провалено французским парламентом в августе 1954 г., но под сильным американским давлением заменено два месяца спустя другим соглашением, по которому перевооружение Западной Германии осуществлялось непосредственно в рамках НАТО. Только тогда Советское правительство начало ясно излагать свои новые предложения, заявив, что реализация такого проекта закрепила бы раздел Германии на длительный исторический период[17].

Новая ориентация вырабатывалась в спорах более общего порядка, по которым еще недостает значительной части необходимой документации. Мы, например, не можем утверждать с уверенностью, что Маленков и Молотов, как подозревали, расходились во мнениях[18]. Мы это считаем вполне вероятным. Мы доподлинно знаем, что отставка Маленкова ненадолго выдвинула Молотова на первое место в советской внешней политике, так как и Хрущёв, и Булганин не имели большого международного опыта. В тот день, когда Маленков оставил свой пост, Молотов, выступил в Верховном Совете с пространным докладом, написанным иным языком, нежели речи Маленкова. Это было не просто дипломатическое выступление, а, скорее, амбициозная попытка проанализировать новую мировую действительность. Молотов опять говорил о стремлении СССР к переговорам, но, в отличие от Маленкова, снова рассматривал их в рамках самой классической из сталинских схем, той, которую защищал при рождении Коминформа: резкое противопоставление двух линий в мировой политике, двух неизбежно враждебных лагерей. Более того, по Молотову, эти два лагеря имели у себя и соответствующую экономическую базу благодаря формированию двух параллельных и противостоящих рынков, о которых говорил Сталин в своей последней работе. Не было и реальных возможностей соглашения между ними. Сама идея разрядки была представлена Молотовым как намерение прежде всего «разоблачать агрессивные планы» противников, которые состояли «в подготовке третьей мировой войны»[19].