Чтение онлайн

Ко времени поездки, о которой рассказывал Николай Агеев, у Бабаевского было немало произведений, в которых он откликался на происходящие в обществе процессы критики культа личности, выступления против волюнтаризма и пр. Именно этих проблем касался Бабаевский в романах «Сыновий бунт», «Родимый край», «Белый свет».

На Кубани его хорошо знали. И поэтому решили, что его присутствие в бригаде журнала «Октябрь» позволит увеличить число подписчиков издания на следующий год…

Разместившись в номерах гостиницы, в назначенное время спустились в вестибюль, чтобы вместе пойти поужинать в ресторане.

Выбрали удобный стол, расселись.

И тут Семен Петрович предложил:

— Заказывайте, ребята, все, что каждому из вас хочется!

Его слова восприняли с энтузиазмом. Решили, что классик угощает их в своем родном городе.

Вскоре подошла официантка и едва успевала записывать заказы.

Очередь дошла до Семена Петровича.

— А мне, пожалуйста, манной кашки, стакан теплого молока и бутылочку «Боржоми».

Ребята поначалу как-то скисли, услышав заказ мэтра, но не расстроились: мало ли что человек ест на ужин!

Разлили по рюмкам лучший из имевшихся в ресторане коньяк, провозгласили тост за Семена Петровича, за его Кубанскую Музу, за его родную и щедрую землю.

Он был растроган. Поблагодарил «октябрят».

Вскоре он завершил трапезу и подозвал официантку:

— Посчитайте мне, пожалуйста.

— За все? — спросила она.

— Нет. С меня за кашу, за молоко и бутылочку «Боржоми», которую я возьму с собой в номер.

Стол затих. Ребята онемели. То ли от удивления, то ли…

— С вас два рубля восемьдесят копеек, — оказала официантка и подала счет.

Семен Петрович вытащил из кармана трешник и положил на стол.

Официантка взяла три рубля и сдала Семену Петровичу двадцать копеек.

— Нет, это возьмите себе, — щедро отодвинул двугривенный Семен Петрович.

— Нет уж, возьмите, — официантка была непреклонной.

Пожелав всем приятного застолья, «виновник» столь щедрого на угощения ужина удалился с бутылкой «Боржоми».

Как только Бабаевский скрылся, за столом зазвучали бунтарские мотивы: «Подсадил же нас старик!», «Ну и жмот! Заказывайте себе все, что хотите! Я плачу!», «Плачу не было», «Но подразумевалось!» «Не надо было его отпускать!»…

В общем ребята оставили за ужин почти все наличные, которые были получены по командировочному предписанию.

— Обидно было… Особенно под градусом! — признавался Николай Егорович. — Варианты мести мелькали в моем воспаленном мозгу. И тут на глаза мне попалась двадцатикопеечная монета, ставшая свидетельницей происшедшего.

Я взял двугривенный, спросил у ребят, в каком номере остановился Семен Петрович и во втором часу ночи направился к нему.

Номер оказался закрытым изнутри.

Осторожно постучался.

Никакого ответа.

Стал стучать посильнее.

Наконец, послышался испуганный голос:

— Кто там? В чем дело?

— Семен Петрович, на минутку вас можно?

— А кто это?

— Агеев.

Дверь открылась. Появилось заспанное лицо Бабаевского.

Вот официантка велела вам передать сдачу, протянул я ему двугривенный.

Взяв его, Семен Петрович сердито заметил:

— Что уж до утра нельзя было подождать?!..

261

Николай Глазков учился в семинаре Ильи Львовича Сельвинского.

И вот однажды руководитель семинара, оставшись наедине с учеником, со вздохом сказал ему:

— Счастливый вы, Коля!

— Чем же я счастливый, если живу не за счет литературного труда, а пилкой и колкой дров?

После паузы Сельвинский ответил:

— А тем, Коля, вы счастливый, что можете писать все, что хотите!..

262

Алексей Максимович Горький вспоминал, как застал однажды у Чехова молодого учителя.

Сначала гость говорил шибко умными словами. Но постепенно, общаясь с Чеховым, «оттаял» и признался:

— Шел я к вам, будто к начальству — с робостью и дрожью, надулся, как индийский петух, хотел показать вам, что, мол, и я не лыком шит… А ухожу вот — как от хорошего, близкого человека, который все понимает. Великое это дело — все понимать! Спасибо вам! Иду. Уношу с собой хорошую, добрую мысль: крупные-то люди проще и понятливее, и ближе душой к нашему брату, чем вое эти мизеры, среди которых мы живем. Прощайте! Никогда я не забуду вас…

Нос у него дрогнул, губы сложились в добрую улыбку, и он неожиданно добавил:

— А собственно говоря, и подлецы — тоже несчастные люди, — черт их возьми!

Когда он ушел. Антон Павлович посмотрел вслед ему, усмехнулся и оказал:

— Хороший парень. Недолго проучит…

— Почему?

— Затравят… Прогонят… Подумав, он добавил негромко и мягко:

— В России честный человек — что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей…

263

Рассказывали о скандале, который произошел в Доме литераторов при обсуждении романов Николая Шпанова «Заговорщики» и «Поджигатели». Обсуждение проходило вяло, неинтересно.

В зале были учителя, библиотекари, старшеклассники.

И тут неожиданно в зале появилась писательница Александра Яковлевна Бруштейн, известная своими пьесами для детей — «Голубое и розовое», «День живых», «Так было». Но наибольшую известность принесли ей три повести «Дорога уходит вдаль», «В рассветный час», «Весна». Основаны они были на впечатлениях детства героини Сашеньки Яновской, которой много «подарено» было из жизни самой Александры Яковлевны.

Была Александра Яковлевна женщиной экспрессивной, «заводной», умевшей расшевелить любую аудиторию.

Увидев ее в зале, организаторы обсуждения романов Шпанова тут же бросились к ней: выручайте, выступите от имени писателей.

— Ну, от имени писателей я выступать не собираюсь, — тут же заявила Александра Яковлевна. — А потом… Учтите, я ведь всегда могу наговорить чего-нибудь такого…

— Вот этого-то как раз и нужно для остроты разговора..

И не ведали организаторы мероприятия на что они подвигнули Бруштейн, которая согласилась выручить их в создавшейся ситуации.

Выйдя на сцену, она сказала: