Чтение онлайн

Из всего этого ясно, в каком виде находились дела «преждебывшей Тайной Канцелярии» уже в начале 30-х годов XVIII века. При показании Щеглова приложена опись, но в ней описан только внешний вид сундуков, в которых хранились дела; этих сундуков было восемь.

16 июля 1732 года «в походную Канцелярию Тайных Розыскных Дел приняты под охранение преждебывшей Тайной Канцелярии дела и письма в сундуках и в ящиках по объявленной тем сундукам и ящикам от секретаря Щеглова описи; и оные сундуки и ящики при том Щеглове и при… капрале Саве Краснопевове запечатаны печатью Тайной Канцелярии, и оставлены те сундуки и ящики в той же казарме, где имелись, под присмотром оного Краснопевова». Итак, дела остались лежать на старом месте, в крепостной казарме, запакованные в сундуках, уже частично попорченные и сгнившие от сырости. Перемена надзиравшего ведомства и поручение «смотрения» другому человеку ничего не изменили: дела продолжали по-прежнему гнить в своих сундуках.

8 декабря 1738 года, то есть через шесть лет после всего только что нами изложенного, в Канцелярию тайных розыскных дел от Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии было прислано донесение: «…сего декабря 5 дня в поданном в оную гарнизонную канцелярию от определенного к Санкт-Петербургскому гарнизонному цейхаузу копорско-го гарнизонного полка от поручика Федора Прозоровского доношении написано: бывший в Санкт-Петербургском гарнизонном цейхаузе у приходу и расходу оружья, мундирных и амуничных и прочих вещей копорского полку капитан Петелин по описи между прочими вещами при смене сдал ему, Прозоровскому, двадцать два сундука, в этом числе восемь сундуков с делами за печатью канцелярии тайных розыскных дел; и оные де сундуки имеются в казарме, в которой содержатся неокладных гарнизонных доходов денежная казна; а в той де казарме, как зимой так и летом, имеется немалая течь, отчего тем делам может учиниться трата. И требует поручик Прозоровский тем доношением, дабы поведено было оные восемь сундуков положить в удобное место, где бы помянутой Тайной Канцелярии делам не могло учиниться какой траты, и того б на нем не взыскалось». Подписал эту бумагу полковник Федор Норов.

Но в Тайной канцелярии не спешили; прошло полгода, и, не получая никакого ответа, Норов снова пишет новое «доношение» почти в тех же выражениях, сообщая, что по предыдущей по этому поводу бумаге «решения учинено не было». К сожалению, окончание этой переписки до нас не дошло, но, как сейчас увидим, дела и далее по-прежнему хранились в казармах крепости, а условия такого хранения нисколько не изменились: бумаги продолжали гнить. В 1744 году, то есть еще через пять лет, Тайных розыскных дел канцелярия получает «промеморию», часть которой испорчена, но и оставшееся являет собой довольно яркую картину: «…минувшего июня 26 дня в присланном сообщении… за рукою секунд майора Ивана Вралова к дежур-майорским делам объявлено: имеется с казенным вином по правую сторону Петровских ворот третья казарма… по осмотру той конторы… на полу явилось несколько ветхих… баул и скатула и прочее; а которого оные ведомства и с чем оные ж баулы и скатула имеются, о том в той конторе… неизвестно; и сего ж июля по определению Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии велено имеющуюся по правую сторону от Петровских ворот третью верхнюю казарму, в которой стоит ведомства камор-конторы вино, дежур-майору Игнатьеву при гарнизонном фискале Фуфаеве и обретающемся на даточном дворе секунд-майоре Вралове, также и инженерной команде при… Ельчанинове осмотреть, и что по осмотру в той казарме явится, описать и в гарнизонную канцелярию рапортовать». По осмотру же этими чинами оказалось: «…казармы запечатанные. А чьи печати — неизвестно, и с чем закрыты, или стоят пусты, о том в Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии известия не имеется», а у «многих» казарм «лестницы сгнили и полы обвалились». Вслед за этим приписано: «По справке… о бывшем Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии секретаре Алексее Щеглове… явилось, что в Санкт-Петербургской крепости имеется одна казарма, в которой хранятся преждебывшей Тайной Канцелярии дела под смотрением… гарнизонной канцелярии, и о обстоятельстве отдачи оных дел под сохранение в той гарнизонной канцелярии известие имеется…»

После этого, видимо, было приказано отобрать сведения, не имеются ли у кого еще дела Тайной канцелярии, оставленные в крепости; а если есть, то «сколько именно» и «чьими печатями запечатаны». Из всех служащих только «истопники, находящиеся в Тайной Канцелярии… объявили, что с начала определения их в Тайную Канцелярию под смотрением их имеется в Санкт-Петербургской крепости одна казарма, состоящая близ старых Тайной Канцелярии покоев… без печати, токмо за замком имеются многие письма Тайной Канцелярии, и ключ от оной казармы в хранении имеется у них;… а какие именно оные письма… о том де они не знают, понеже де те письма во оной казарме имеются издавна». По следам этого известия в октябре того же 1744 года Тайная канцелярия пишет определение, которое заканчивается так: «Понеже те письма во оной казарме имеются издавна, а Тайной конторы канцеляристы и служители подписками объявили, что в оной казарме повытий их по делам писем и дел никаких не имеется, того ради означенные, имеющиеся по объявлению помянутых истопников письма из означенной казармы забрать все без остатку, перенесть в Тайную Контору и в той конторе оным письмам, осмотря, учинить надлежащую опись; и ежели те письма по описи явятся по делам Тайной Канцелярии, об оных у канцелярских служителей взять еще подписки, и у кого именно те письма по повытьям имелись и что по описи по подпискам явится, о том доложить немедленно». Соответственно этому определению была написана «промемория»: «Имеющиеся в казарме письма все без остатку забраны и в Тайную контору перенесены и осматриваны, а по осмотру явились по большей части по решенным Тайной Канцелярией делам всякие черные и к делам ненадобные». За этим идет длинная опись, наполовину сгнившая; все дела, там помеченные, относятся к деятельности Тайной канцелярии второго периода, так как начинаются с 1732 года. Дела же «прежде-бывшей» Тайной канцелярии продолжали находиться в неизменном положении.

Прошло еще семь лет. Наконец в конце 1752 года кн. Ф. Мещерский прислал в Канцелярию тайных розыскных дел «доношение» с напоминанием о сундуках (восьми счетом) и с ссылками на донесения Прозоровского об этих сундуках в декабре 1738 года. На это Тайная канцелярия определяет: «…оные (то есть сундуки) распечатать и имевшие в них дела, осмотря, учинить надлежащую опись, хранить в Тайной Канцелярии; буде ж паче чаяния по осмотру… дела к описи неспособны, то оные, не описывая, поставить в тех же сундуках в Архив Тайной Канцелярии».

Проходит еще год; в декабре 1753 года в ответ на это определение секретарь Набоков донес, что он осмотрел и открыл сундуки, которые «явились преждебывшей Тайной Канцелярии», но дела в них «весьма от мокроты и сгнили и описать их никаким образом невозможно». Конца этой переписки, к сожалению, не имеется, и чем в данном случае дело кончилось, остается неизвестным.

Все вышеизложенное отлично характеризует общие приемы хранения дел, даже важнейших, в Санкт-Петербургской крепости; через десять — двенадцать лет дела, засунутые в сундуки и поставленные в жилых казармах, оказываются совершенно забытыми; с трудом восстанавливается принадлежность этих дел. При этом в крепости находят немало дел, о которых никто вообще ничего не знает. Дела Тайной канцелярии Петровского периода лежали так, обреченные на порчу, по крайней мере до 1754 года. Дела же Тайной канцелярии второго периода, частью бывшие в крепости и там начавшие гнить, были все перевезены «в сенатские покои», где, видимо, архив Тайной канцелярии этого периода и был в дальнейшем храним.

По представлению Блудова высочайше было поведено перенести все эти дела на хранение в архив Коллегии иностранных дел, куда они и поступили в 1827 году. С образованием Государственного архива Министерства иностранных дел в 1836 году дела были переданы туда, и с тех пор они составляют I часть VII разряда названного архива, хотя некоторые из них (главным образом дело царевича Алексея и к нему примыкающие) были отнесены и к VI разряду архива. К сожалению, остается неясным, откуда кн. Щербатов взял ящики с делами Тайной канцелярии, хотя есть основание полагать, что он извлек их именно из крепостных казарм.

Что же из дел Тайной канцелярии дошло до нас в этих Блудовым разобранных ящиках? Мы видели, что сначала дела помещались в восьми отдельных сундуках; Блудов получил уже только три сундука, вложенные в два ящика; мы знаем, что дела Тайной канцелярии один раз, в 1732 году, перекладывались в новые сундуки, но не знаем размеров этих сундуков, так что трудно установить, все ли дела сохранились. Мы видели, что они гнили, и гнили сильно: уже секретарь Щеглов говорил, что многие дела так намокли, что недоступны для разбора. Все это дает указания, что дошедшее до нас собрание бумаг значительно пострадало. В 1726 году, когда дела Тайной канцелярии передавались в Преображенскую канцелярию кн. Ромодановскому, то число «вершенных дел» было помечено числом около 280–290 (невершенных же передали в Преображенскую канцелярию не более трех); тут не считались дела по царевичеву розыску, кикин-ские и суздальские. Трудно теперь точно восстановить «дела» в первоначальном их составе, однако по сделанным на «делах» современным номерам эту реставрацию до известной степени произвести можно, и в результате получается, что мы теперь имеем около 225 дел из тех 260–290, которые числились в 1726 году, как составлявшие весь архивный фонд петровской Тайной канцелярии.

Таким образом, оказывается, что ныне мы не досчитываемся приблизительно 60 70 дел, то есть менее даже четверти всего бывшего архивного фонда является утраченной; нельзя не признать такой процент сохранившихся дел, то есть основных, важнейших делопроизводственных документов, — очень высоким. Не следует, впрочем, упускать из виду, что до нас, очевидно, дошла лишь очень небольшая часть других делопроизводственных форм данного архивного фонда — я имею тут в виду книги протоколов, книги указов (эти, впрочем, дошли в относительно большой сохранности), книги по приходо-расходным делам, книги по челобитьям разным, книги по отправлению курьеров в разные места, книги по мелким хозяйственным делам и т. п. Утрату этой части архивного фонда можно, впрочем, считать не такой существенной.

Все предыдущее изложение позволяет сделать заключение, что имеющийся в нашем распоряжении материал по истории Тайной канцелярии Петровского времени является достаточно полным и единственным фондовым материалом Тайной канцелярии, на который поэтому можно уверенно опираться и которым возможно довольствоваться при выяснении ее истории.

Статья эта носит заглавие: «О Тайной Канцелярии». Приводя известие Левека, что царь Алексей Михайлович учредил Тайную канцелярию, и презрительно замечая, что, при способе писания истории французами, такого рода утверждение не удивительно, Карамзин нападает на Шлецераза его такое же мнение об учреждении Тайной канцелярии Алексеем Михайловичем; но, установив, что источником Шлецеровой ошибки было аналогичное утверждение, делаемое Татищевым, Карамзин соглашается, что действительно «Тайная Канцелярия точно была при Алексее Михайловиче», но слово «тайный» тогда значило «домашний» или «приватный»; оспаривая Татищева далее, Карамзин говорит: «…она была Кабинетом и никогда не занималась наказанием государственных преступников». «Имя тайно обмануло Татищева», — заключает Карамзин свои возражения. На последней странице этой статьи знаменитый историк пытается дать свое решение вопроса о Тайной канцелярии: «…обратимся к Тайной Канцелярии; желаете ли видеть ее первую сцену? Подите в село Преображенское; там Великий Император, преобразуя отечество и на всяком шагу встречая неблагодарных, злые умыслы и заговоры, должен был для своей и государственной безопасности основать сие ужасное судилище. Так Петр Великий был его учредителем». Из вышеизложенного нетрудно сделать вывод, что русская историография до Карамзина включительно безнадежно путалась в вопросе о Тайной канцелярии, соединяя такие разнородные учреждения, как Приказ тайных дел, Преображенский приказ, петровскую Тайную канцелярию и ей родственную Канцелярию тайных розыскных дел 1731 года; только Карамзин сумел выделить хотя бы Приказ тайных дел, однако все остальное рисуется знаменитому историку чем-то цельным и единым; говоря об учреждении собственно Преображенского приказа, он думает, что говорит об учреждении Тайной канцелярии.

Эта схема истории петровской Тайной канцелярии страдает большой туманностью и некоторыми погрешностями. Однако для историка тут уже ясно, что Тайная канцелярия — учреждение особенное, и смешивать ее в одно с Преображенским приказом нельзя; более того — Неволин намечает раздельность петровской канцелярии от Канцелярии 1731 года.

Это уже большой шаг вперед. Но при всем том встречаются в этой схеме Неволина и неточности, и неясности; не верно утверждение, что Тайная канцелярия «была в Петербурге» и что предмет ее ведомства был «такой же», как у Преображенского приказа в последнее время; неясным, по Неволину, остается, что это могли быть за «чрезвычайные тайные розыскные дела», ради которых Тайная канцелярия была учреждена; обходит Неволин молчанием и вопрос о времени действия этого учреждения; упустил он из виду и указ, напечатанный тоже в Полном собрании законов, о передаче в 1726 году Тайной канцелярии в ведение кн. Ромодановского; заметно еще некоторое колебание в вопросе о тождестве или раздельности Петровской канцелярии и Канцелярии 1731 года.