Чтение онлайн

— Не ты одна всеведуща, — Великий Князь мягко рассмеялся, — это помнят… почти все, — он остановил взгляд на зевающем Сифе и издал ещё один смешок: — Кроме тех, кто спит.

— Я не сплю! — поспешно захлопнул рот Сиф. — Я так… глубоко дышу.

— В таком случае пошли дышать в помещение, — позвал Заболотин.

Гостиница оказалась небольшой, но уютной, подстать названию, чем приятно удивила путешественников. И разместились без проблем в три номера, пусть и не таких комфортных, как столичные «люксы», и как-то само собой вышло, что решено было на следующий день отоспаться после напряжённой дороги. Часом Х, временем Ч и прочими буквами уговорились считать полдень, а местом — столовую на первом этаже. Посидели ещё какое-то время, сонно поклёвывая носом, — и разошлись по номерам.

… Над городом расходились облака, словно обрызганные золотой краской, и ветер ласкал ещё весеннюю, ярко-зелёную даже на рассвете листву. Казалось, город распахнул объятья навстречу солнцу, маленький, серый, неуверенный, но жадно желающий жить под этим тёплым светом. Зачирикал городской «птичник»: воробьи, голуби и редкие синицы. Проснулись и сорвались с места машины — дороги вновь наполнялись жизнью.

Заболотин отошёл от окна и присел на кровать. Обидно проснуться на рассвете, когда есть возможность отоспаться, но наблюдать пробуждение города всегда так интересно, что и на сей раз полковник не выдержал искушения и стоял минут двадцать неподвижно перед окном. Замёрз, но всё равно был доволен, что встал. Созерцание дарило спокойствие. Спокойствие приносило уверенность. Жаль только, что поднимающееся солнце так поздно заглянуло в комнату…

Гостиница ещё спала, хотя под окном уже промчалась первая машина, радующаяся пустой дороге. Спали Сиф и Тиль. Да и вряд ли кто-то ещё проснулся поглядеть на здоровающийся с солнцем город.

Рассудив, что от восхода до полудня времени ещё полтора вагона, Заболотин заправил постель и застегнул накинутую ещё раньше коричневую рубашку. Отвыкнув за время официальной части визита Великого князя в Забол от гражданской одежды, он в который раз с удивлением поглядел на отразившегося в зеркале мужчину: тот был странный, непривычный. Зачёсанные назад тёмные волосы, иронично приподнятые брови, словно говорящие: «Это я, что ли?», тени под глазами и неистребимая офицерская выправка вместе со свободной рубашкой, тёмными брюками и нервно постукивающими по бедру пальцами — вот он, герой Забол-Выринейского конфликта и полковник Лейб-гвардии во всей красе попыток выглядеть мирным жителем. У Сифа и то оно выходит получше: надел драные джинсы, яркую гавайку — всё, другой человек. Да и сейчас кто признает маленького офицера в подтянувшем коленки к груди мальчике, скинувшем на пол плед и сопящем так мирно, что спать хочется?

… А всё-таки надо умыться, смыть с себя утреннюю сонливость. Заболотин постоял над кроватью Сифа и, не боясь мальчика разбудить, накинул на него плед обратно. Спящий Сиф — существо, выпадающее из этой реальности очень глубоко. Можно сейчас шуметь в ванной, громко хлопать дверями и вообще никак не смущаться, что он спит, — всё равно не проснётся или сделает вид, что не проснётся.

Хитрый…

Но вот только шум наверняка разбудит Тиля. А его будить Заболотин совершенно не хотел. Мутный тоскливый взгляд, попытки осмыслить себя в этом мире — «Откуда я вообще тут взялся, ведь, вроде, только что гулял по лунному лесу?» — и просто сам факт существования бодрствующего забольца здесь Заболотина ничуть не прельщали. Он не хотел отвечать за Тиля. Не хотел ответственности за его порою бестолковое поведение. Это только Сиф может сказать: «Я за друга в ответе», — и стараться по мере сил за этим самым другом следить, а Заболотину Тиль другом отнюдь не был. У него вообще таких друзей быть не может, не его это стиль жизни, не его мировоззрение, не его манера поведения… Да и Сифа вряд ли тоже!.. Просто Сиф не осознает ещё полного веса ответственности и поэтому не боится не справиться, охотно привязывается, охотно берётся отвечать за случайных друзей…

То, что Тиль — не случайный, Заболотин признавать не хочет. Очень эгоистично — но не хочет.

Убедившись, что своим подъёмом ни того, ни другого товарища не разбудил, полковник, стараясь всё же не особенно шуметь, поскрёб бритвой подбородок, умылся и тихонько вышел из номера.

На первом этаже гостиницы рядом со столовой — разумеется, закрытой в такую рань — располагался светлый холл со ставшими уже классикой «делового уюта» монстерами и сансевиериями — правда, Заболотин предпочитал более обыденное их название «щучий хвост» — в кадках. Уютно-потёртые кожаные диваны, журнальные столики с пепельницами и небольшой, выключенный на ночь, фонтан в углу дополняли убранство до ощущения, что ты оказался у театральных декораций гостиничного холла, а не в самом холле, столь всё было… классическое, слишком типичное для реальности.

На одном из диванов, опровергая предположение Заболотина, что таким ранним утром после дальней дороги сможет встать только он, сидел кто-то из Краюх и мял в пепельнице сигарету. Приблизившись, Заболотин разглядел, что сигарета даже не прикурена, и из этого заключил, что перед ним Лёша.

— Доброе утро, — возвестил полковник о своем присутствии и сел рядом.

— Здрави… ствуйте, — откликнулся Лёха, сосредоточенно давя сигарету. — А вообще, если подумать, то «бодрое утро» отличается от «доброго утра» только положением двух букв. А какая глобальная, глубинная разница!

— Есть такое, — согласился Заболотин. Он тоже заметил эту разницу в своё время.

— А я всё бросаю курить. И не говорите, что по мне незаметно, — продолжил говорить Краюха, которому, видимо, жизненно важно было с кем-нибудь о чём-нибудь поговорить.

— Почему же, вполне заметно, — глядя, во что превратилась сигарета, возразил Заболотин и, покопавшись в кармане, достал карамельку: — Хочешь конфетку?

— Хочу, — согласился Леша и на ходу срифмовал: — Бросай курить, ешь много конфет. Не будет рака, заведёшь диабет.

— … Нет, ты совсем не поэт, — в рифму откликнулся Заболотин. — Нечего крылатые фразы переделывать, они — народное достояние. Не обделяй народ!

— Его обделишь, как же, — фыркнул Лёха. — И вообще, на лыжи я всё равно вставать не буду.

— Я не настаиваю, — покладисто согласился Заболотин.

Сигарета превратилось во что-то совсем «непотребное», по выражению самого Лёхи, и осталась в пепельнице в назидание потомкам. Бывший снайпер и офицер посидели молча минут десять, размышляя каждый о своём, потом одновременно покосились друг на друга — но тоже в молчании.

Когда безмолвие уже, казалось, сцементировалось временем в монолитную глыбу гранита, Алексей решил вновь заговорить. Сигарета в пепельнице была благополучно забыта, а бывший снайпер поднялся на ноги:

— Что нас ждет здесь? Какие планы? — поинтересовался он, наблюдая в окно за стаей воробьёв, ссорящихся из-за куска булки. Разве что перья в разные стороны не летели — а так пичуги вели себя очень и очень воинственно и буйно.

Заболотин привстал, бросил взгляд на птиц и сел обратно. Дальше наблюдаемую Краюхой картину он уже мог мысленно воссоздавать по звукам. Брань по-птичьи — оголтелое чириканье — по интонациям на редкость была схожа с человеческой. У птиц свои проблемы. Своя жизнь. Свой город, которым они лишь делятся с людьми. И всё одно и то же…

— Ну, планы Сифки — победить склероз.

— Это все знают, — нетерпеливо кивнул Алексей.

— А общие… если честно, сюда мы заглянули ради Сифа, — признался Заболотин прямо, — так что завтра утром уже уедем. Отдых.

— Для всех, кроме Индейца, — уточнил Леха по возможности бесстрастно. Вышло не лучше, чем у любящей бабушки. — Надеюсь, он всё вспомнит.

— По крайней мере, Забол и напряженная ситуация с КМП сдвинули дело с мёртвой точки, — столько же неудачно изобразил нейтральность в тоне Заболотин.

— Нужна же и от них какая-то польза, — усмехнулся Алексей, катая в ладонях карамельку. Конфета шуршала фантиком, дразня выдержку полковника, не любящего этот шорох. Заболотин пока крепился. Конфетка каталась.

— Прекрати! — наконец потребовал он. Краюха, казалось, только этого и ждал:

— А что такого-то? — спросил он невнятно, мгновенно засунув карамельку в рот. В руках остался фантик, шуршащий ещё сильнее.

— Знаешь, что есть звуки, которые человека сводят с ума? — мягко, очень мягко и тихо спросил Заболотин. Краюхин если и напрягся, то хотя бы внешне сохранил провокационную улыбку и продолжил шуршать.