Чтение онлайн

— До Пролыни по пути?

Сиф оборачивается к князю. Иосиф Кириллович, помедлив, кивает. Заболотин с удивлением вслушивается в разговор. Что его удивило — непонятно.

— Говорят, по пути, — возвещает радостную весть Сиф, и мужчина подхватывает рюкзак. В машине ещё предостаточно места, так что новый попутчик размещается с комфортом.

Устроив рюкзак так, чтобы никому не мешать, незнакомец оглядывает неожиданных попутчиков и останавливает взгляд на Заболотине. Смотрит какое-то время, пока полковник не спрашивает:

— Был ведь?

— Был, — эхом отзывается стопщик, вновь поправляя рюкзак, словно не знает, чем занять руки.

— «Коридор»?

— Он.

Звучит, словно пароли-отзывы…

— Кром, что ли?

— Нет, Арик, — и поясняет: — Из одиннадцатого артдива, — потом вновь поднимает глаза и в свою очередь задает всего один вопрос: — Дядька?

— Я.

В машине воцаряется тишина. Алёна не разгоняет машину, чтобы иметь возможность отвлекаться на разговор, тащится под шестьдесят. Сиф вновь возвращается взглядом к окну, но спина напряжена так, будто он старается отрастить дополнительную пару ушей — где-то около лопаток. Разговор, столь краткий и почти лишённый пояснений, сказал ему более чем достаточно, чтобы понять, кто перед ним.

— Меня Шанхаем тогда звали, — прервал молчание стопщик. — Шацкий Захар.

Заболотин кивнул, но присутствующих не представил. Шанхай и настаивать не стал, только заметил:

— А о вас вся наша батарея была наслышана… то, что от неё осталось, вернее.

Не сдержав любопытства, Сиф оборачивается и единым взглядом старается охватить Шанхая, чтобы затем быстро отвернуться и более ни о чём не спросить. У Шанхая пол-лица в пятнах — хорошо знакомый Сифу след ожогов; над виском полумесяц широкого шрама, который виден даже под волосами.

Одиннадцатый артдивизион… Даже если УБОН с ним и взаимодействовал как-то, Сиф о нём не помнит. Вернее, не может с уверенностью сказать, воспоминания это, сны или фантазия. Человеческая память не может быть отрывочна, пропуски разум немедленно старается заполнить — хоть фантазиями, хоть чужими рассказами.

В Пролыни с молчаливого согласия князя Алёна делает крюк, чтобы подбросить Шанхая непосредственно до нужной ему улицы, где, вроде, его ждала «вписка» — квартира, в которой можно переночевать. Уже вылезая из машины, Шанхай повернулся на пятках обратно, ловко вскидывая рюкзак на плечо, и уведомил скорее воздух, чем людей:

— А судьба — такая штука, что никогда не предскажешь, на сколько узлов она жизни связала.

— И? — с интересом спросил Заболотин, уже давно распознавший в беспечном автостопщике человека, повидавшего в жизни всякого и ставшего этаким философом-практиком — ну, навроде Снусмумрика из сказок Туве Янсон, которые, честно говоря, полковник частенько даже теперь перечитывал.

— Да я так, — пожал плечами Шанхай. — Люблю сказануть напоследок что-нибудь философское — говорят, часто в точку попадаю. Судьбец у меня такой. Что уж теперь — почти традиция, надо соблюдать.

И, уже повернувшись к машине спиной, вскинул напоследок ладонь над плечом и зашагал прочь, посверкивая в свете проезжающих мимо автомобилей светоотражающей лентой на рукавах и рюкзаке.

Некоторое время Заболотин глядел ему вслед, потом повернулся к очень задумчивому Великому князю и уточнил:

— Ну что, теперь в гостиницу?

— В гостиницу, — кивнул тот и добавил больше про себя: — Судьбец, видите ли, такой. Традиция…

И искоса взглянул на Тиля — тот, пока Шанхай сидел в машине, оживлённо чиркал карандашом в блокноте и словно бы даже пришёл в себя, а теперь как-то очень быстро потерял к рисунку всякий интерес, скомкал его и, откинувшись назад, выронил из безвольно разжавшихся пальцев. Одихмантьев — единственный, помимо Сифа, кого присутствие Тиля никоим образом не напрягало, а потому сидящий рядом с ним — вдруг тяжело наклонился, поднял выдранный из блокнота лист и аккуратно разгладил у себя на колене.

На серой-серой дороге, под серым-серым небом — и то, и другое было намечено чуть видно, словно сквозь туман — стояла голосующая фигура с рюкзаком у ног. Яркий ворох угольно-чёрных линий, сквозь который проступало узнаваемое лицо — только не улыбчивое и беспечное, а жёсткое… У ног — рюкзак, точно так же, как когда Сиф заметила Шанхая на дороге в Пролынь, хотя тогда Тиль точно спал. А на плече прятался в ломкие короткие чёрточки, но всё равно упрямо проглядывался автомат.

Да и пятна на куртке, принятые сначала за тени и складки, сливались в камуфляжный рисунок. И рюкзак был армейский.

А вокруг — серое-серое небо и бледные, чуть видные кусты… Этот бесцветный мир растерял краски — и потерял всякое значение.

Одихмантьев огляделся и протянул лист Сифу — Тиль вряд ли даже заметил, что его рисунок увидели и оценили.

Мальчик долго-долго глядел на серый мир, а потом скомкал рисунок столь же поспешно, как Тиль.

И так уже было ясно, что Тиль рисовал то, что видит. Сиф тоже, только шесть лет назад, бродил по этому страшному бесцветному миру и отчаянно желал вернуть хоть какие-нибудь краски и значения…

Прошло, наверное, с полчаса, пока в груди не растаял окончательно холодок. А потом Сиф уставился в потолок машины и, чувствуя, как веки неуклонно слипаются, подумал, что если слова Шанхая относились к нему и Тилю — Шанхай всё верно сказал. Не бросишь же друга, особенно когда ему так плохо… Слишком многое их связывало в прошлом — и теперь ещё крепче связало в настоящем.

Сиф, кстати, уже давно не чувствовал Тиля старшим. Скорее наоборот — о Тиле надо было заботиться, поддерживать художника, следить за ним… Ну, ей-Богу, братец, младший! То, что Сиф уже давно пережил — война, ломка, одиночество — не отпускало Тиля до сих пор, словно художник проходил ту же самую судьбу, просто шесть лет спустя.

Мысли становились всё запутанней, повторяли друг друга, надолго замирали, смешивались — и Сиф окончательно отрубился. Старый рефлексы он так и не сумел перебороть, хотя в мирной жизни это частенько мешало: например, стоило расслабиться, хотя бы на скучном уроке, ну, или, вот, в поездке, — и всё, сознание выключалось «для экономия энергии». Это был действительно необоримый рефлекс, который срабатывал, даже если Сиф был выспавшийся и полный сил.

… Заночевав в Пролыни, русская «делегация» двинулась, было, дальше — но природа и судьба словно сговорились и начали пакостить одна за другой. Даже не пакостить — откровенно ломать все планы. Испортилась погода, впереди ремонтировали шоссе, а объехать по быстро ставшей непролазной грунтовке после колонны из нескольких грузовиков стало просто невозможно.

Да и Тилю становилось всё хуже и хуже — до ссор с Сифом, истерик и обмороков. Лихорадочная раздражительность сменялась полной апатией, нарушением координации и нежеланием вообще жить дальше. Сиф терпел, утешал, удерживал и в глаза врал, что ничего у него нет, прекрасно зная, где лежит у командира коробочка, доставшаяся «в наследство» от Хамелеона. Жалость выкручивала сердце мокрой тряпкой. Сиф терпел и твердил себе, что и сам — нисколечко не хочет, не мучают его сны о давно забытом чувстве полёта и полноты мира, о спокойствии и отстранённости… А в голову помимо воли лезла какая-то фигня, одна из тех арбатских шуток-однодневок, которые рождались, жили в памяти два-три часа и исчезали в небытие: «Не верьте психиатрам, галоперидол не лечит, а реально разрушает канал связи с Космосом, слепит третий глаз и блокирует чакры»… Правда, в данном случае всё было в точности до наоборот, но лучше от этого не становилось.